Special Forces

Объявление


ПАРТНЁРЫ И ТОПЫ


Уголок crabbing-писателей _fogelver_| FOGELVER - талантливая художница ВКонтакте Рейтинг форумов Forum-top.ru photoshop: Renaissance

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Special Forces » 2000-2020... » Вы меня уже, верно, не вспомните...


Вы меня уже, верно, не вспомните...

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Вы меня уже, верно, не вспомните...
https://funkyimg.com/i/2W9bA.png
опоздавшее ходит прозрение по моей гладко выбритой комнате
не досказано
и не дослушано
сердце бьётся другими вершинами
значит, всё безнадёжно разрушено
ну зачем же, зачем поспешили мы...проститься.

1. Место действия
Америка, Нью-Йорк, Рога и Копыта
2. Время и погода
Ночь с 18 на 19 апреля 2020 г
3. Действующие лица
Соловей, Золотой Петушок

В "Рогах и Копытах" только что прошло выступление Соловья и его банды. У них взяли автографы, пошумели, им поназаказывали выпивки и вообще кругом шум и веселье. Пожалуй, человек, который не отзывается на всеобщее веселье вызывает подозрения... Соловей его видит в первый раз, но ощущения от него очень так себе. Неужели ему не понравилось, как он поёт? Это в смысле?!

#kingdomofzod

+2

2

[icon]http://sg.uploads.ru/TQPSu.png[/icon][nick]The Nightingale[/nick][status]who's your dandy?[/status]Так уж сложилось, что бар "Рога и Копыта" бывал забит битком всякий раз, как Соловей и его группа давали концерт. Зрители - существа всех мастей - сидели за столиками, толпились в проходах и у ярко освещённой сцены, подпевали, пританцовывали, хлопали и гомонили, как растревоженный птичник. Десятки глаз неотрывно смотрели на сцену, десятки сердец бились в унисон. Музыка грохотала, разбиваясь об стены, как гигантский океанский вал, резонировала, пробирая до костей. И поверх музыки, легко перекрывая дикий рёв усилителей и шум толпы, лился и лился в уши колдовской голос.
Соловей всегда пел так, будто в последний раз. Как будто для волшебства и для радости есть только эта ночь, и с рассветом всё обратится в прах. Как будто завтра уже не будет. Он пел, и ему верили без всяких Чар. Все эти взгляды, направленные на него, все голоса, вплетающиеся в мелодию вместе с его голосом, придавали Соловью сил. Прошло два или даже три часа с начала концерта, а Джельсомино не чувствовал усталости. Наоборот, он как будто был полон силой до краёв, пьян от музыки и обожания толпы. Если бы энергия была светом, то Соловей горел бы, как маяк в непроглядной зимней ночи - ослепительный, негасимый, разгоняющий мрак.
Лица возле сцены были радостными. Сколько хватало взгляда - только улыбки и ликование. Не надо было эмпатии, чтобы ощутить, что все довольны. Но... все ли?
За столом в дальнем углу, на одно мгновение высвеченная прожектором, скорчилась тёмная фигура. Подальше от сцены, подальше от всеобщего веселья, чтобы случайно, как блоху с собачьей шерсти, это веселье не подцепить. Эмоции зрителей смешивались, мешали настроиться и понять, как же всё обстоит на самом деле, и Соловей ненадолго замер с микрофоном в руках. Надо было объявить последнюю песню, но он молчал.
- И-и-и-и-и последняя на сегодня песня, друзья! - быстро сориентировался Пёс и как бы невзначай ткнул фронтмена в бок. Только тогда Джельсомино вздрогнул, заулыбался, будто очнувшись от наваждения, и стал приплясывать под заданный ударными ритм.
Зал заколосился. Захлопал. Засвистел, но не обидно, а  ободряюще - освистать Соловья не посмел бы никто, даже шутки ради. Зрители требовали ещё, так что финальную песню пришлось петь два раза подряд. А потом, когда смолкли аплодисменты и Соловей шагнул со сцены вниз, сразу десяток рук вцепился в него и потащил в самую гущу толпы, где певца тут же пообнимали, погладили по всему, до чего смогли дотянуться, потянули попеременно в разные стороны и взъерошили и без того спутанные, прилипшие к влажному лбу волосы. То же самое досталось и остальным музыкантам, едва они успели отойти от инструментов.
Их долго не отпускали. Сначала Соловей и компания раздали добрую сотню автографов, потом уселись вместе с самыми ярыми фанатами за столы, которые тут же сдвинули в один бесконечный. Рекой полилась выпивка, и Пёс тут же радостно облился алкоголем с ног до головы. Конёк стал вспоминать свои фирменные русские байки, а Разбойница устроила турнир по армрестлингу. Всем было весело, только Джельсомино вертелся, как уж на сковородке. Ему не давало покоя то, что он недавно увидел со сцены. Единственный зритель, которому не было весело. "Почему? Зачем он здесь вообще?"
Наконец, пока все смеялись над приключениями русской бабушки Конька где-то в горах Перу, Соловей удрал со своего места и пересел за тот самый дальний стол. Теперь-то ему уже ничего не мешало сосредоточиться, и он словил эмоции чужака, как хорошо настроенный приёмник. Словил - и ужаснулся. Застарелая боль. Безысходность. Отчаяние. И всё это было здесь, в нескольких шагах от сцены, на которой он, Соловей, выступал! Как это вообще было возможно?
- Привет! - бодро сказал Джельсомино. - Ты не против, если я пока посижу с тобой?
Он твёрдо настроился выяснить, что же это за тип такой и отчего вокруг него всё покрывается плесенью. Пока метафорически, разумеется, но как знать, как знать...
- Я - Соловей, - представился он, на тот случай, если незнакомец вообще не понимает, кого только что слушал. - Пою тут иногда.
К вопросу об эмоциях надо было подходить со всей осторожностью, максимально деликатно. Но Джельсомино был переполнен полученной от зала энергией и буквально горел от нетерпения, желая разобраться во всём как можно быстрее. Поэтому он сказал просто и честно:
- Я чувствую, что тебе плохо. Сначала я подумал, что тебе не понравился концерт, - он хмыкнул, подчёркивая всю абсурдность такого предположения: нет, ну в самом деле, как может не понравиться пение Соловья?!
- Но тут что-то другое. Это старая боль. Прости, что спрашиваю, но... - вот тут птиц был в родной стихии, потому что наконец выехал на любимую дорожку "что у нас не так и как я могу это исправить".  - Я могу тебе чем-то помочь?

+2

3

Разве можно было не любить пение Соловья? То, как он владел своим голосом, как смеялся и улыбался, как преображалось дивным образом его лицо, которое было лишено привычного понимания людской красоты, но не было лишено какого-то бунтарского обаяния, как ярко светились его глаза... Это всё было так здорово. Петух смотрел на это и чувствовал себя чужим на празднике жизни. Кто же знал, что он сегодня здесь? Пит не пришёл бы тогда.
Вязкие видения ползали вокруг него, сдавливая глотку и не давая уснуть с тех самых пор, как он пообщался с Воландом. Теперь видения касались и самого Соловья. То, что он в них видел, давило только больше. Издевкой они то возвращали в прошлое, то недвусмысленно показывали будущее и вот уже не так и жалко Стефана Лавелина, который, как Азазелло, сходит с ума и просто случайно рубит первого попавшегося на выборах, а им оказывается любимый брат...а нет, все же жалко. Или нет? А жалко ли Соловья?...
Скорее нет, чем да. Или да, чем нет. Пограничность эмоций была какой-то странной, они скакали с одной на другую, заставляя мысли и ощущения путаться. Он потер лоб. Ощущение было такое, что всю музыку, разговоры, крики, он слышит точно из-под толщи воды, приглушенно, с бульканьем. Золотистые нити переплетающихся судеб заворачивали его в кокон, который он не мог разорвать. Сколько всех умрет? При каких обстоятельствах и зачем это знать?
Он был бледен, как моль, а под глазами пролегли почти черные круги. Свежие уколы на сгибах локтя чесались и он осознавал, что их даже, в общем-то, видно: он же так и оставил рубашку с закатанными рукавами, идиот. Впрочем, в Рогах его таким никто и не знает, а наркоманами-существами тут никого не удивить. Алкоголь вообще ничем не помогал, но он не мог пить что-то другое. Пытался отчаянно вспомнить, что же он ещё сказал Воланду, а вспоминал перепуганный взгляд Рыцаря и мертвые льдышки, в которых в прошлом горел огонь силы и красоты буйной юности. Может, неважно, что знает Воланд. Может вообще не важен этот высокий доктор, эти деревянные солдаты и вот та девушка, чья голова катится по полу... И льдышки не важны. Никто не важен. Это всего лишь нитки. Золотые нитки, обвивающие его кожу, царапающие, щекочущие... Голос Джельсомино раздался так близко, что он даже вздрогнул и отпрянул невольно. Он поднял на него взгляд. Страшное такое дело, по нему и не скажешь, что он ширялся. Он не был под кайфом. О каком кайфе вообще может идти речь, когда ты не знаешь, что это уже много лет? Тебе не легче, тебе не хуже, тебе никак. И даже зрачки не расширяются.
Он так близко и внутри все свербит желанием просто сказать правду, как есть, но нельзя, нельзя. Другой он, один из тысяч вот этих "он" сказал ему такое, что не надо было говорить. Молча Петух смотрел в его глаза и отрицательно мотнул головой, улыбнувшись.
- Всё нормально, всё в порядке, всё отлично, - точно попадая в интонации Кота Леопольда из мультика отозвался парень, подняв вверх стакан с виски. - Твоё здоровье, Джельсомино.
Он залпом осушил его содержимое и опустил взгляд.
- Не ходи на день выборов, - вдруг уверенно и твердо сказал он. - Как бы тебя не звали. Ты ничего не решишь, а лишишься. Всего и навсегда, просто потому, что тебе нравится быть ближе к толпе, а ледяные глаза не будут видеть, что они делают. Айс, айс, бэйби.
Вот он сказал, а ниточка тут же порвалась. Ха. Не будет этого. Уже точно. Он выдохнул с облегчением, нескрываемым таким. Вот и хорошо. Вот и хорошо.
- Шпулька. Я вернулся, вот, - хохотнул он. - Пьяный врач мне сказал - тебя больше нет, пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел. Как легко убивается любовь... И как легко монстры становятся лучшими друзьями... У, и, у-ааа, тэнг, тэнг, уолла-уолла бэнг-бэнг... Ей было пять, мне было шесть, мы ездили на лошадях из палок... Бэнг бэнг, ужасный звук, бэнг бэнг...и моя детка застрелила меня.
Он опять поднял на Соловья взгляд.
- Не обращай внимание, - попросил он, усмехнувшись. - Это... Это просто видения, я не очень хорошо справляюсь иногда... Но это тебя не касается. Иногда, когда нам говорят, что нас это не касается, то это действительно так и есть. И может оно к лучшему, что нам так сказали... Но что хорошо одному, то плохо другому. Лети, птичка, лети туда, куда летел. На эти земли, Симба, не падает солнечный свет.
Петух сглотнул ком в горле и провел рукой по лицу, качая головой. Что он несет. Соловей же сейчас уйдёт и всё, подумает, что он псих. А он и правда псих, так что его не в чем обвинить. Золотой всё больше склонялся к тому, что должен убить себя. Он больше не мог этого выносить. Чарли сделала все, что могла, ему не становилось лучше. Не голова, а проходной двор какой-то!
- Ты красиво поёшь, кто бы тебе что не говорил. Хватит уже в этом сомневаться. Её съели волки, - он усмехнулся и клацнул зубами. - Хотя то не твоя заслуга, а твой промах. Что если ты осипнешь, когда её голубые глаза начнут стекленеть? Это будет плохо. Доктора не все хорошие.

[icon]https://funkyimg.com/i/2RtFA.png[/icon][nick]Peter Gold[/nick][status]Вечное сияние чистого разума[/status]

+2

4

[icon]http://sg.uploads.ru/TQPSu.png[/icon][nick]The Nightingale[/nick][status]who's your dandy?[/status]Похоже, они всё-таки были знакомы. Услышав своё имя, которое он совершенно точно не называл, Джельсомино удивлённо вскинул брови. Незнакомца, сидящего напротив, штормило будь здоров: такой мешанины эмоций Соловей давно не встречал даже у пьяных. Может потому, что обычно были знакомые пьяницы, а этот незнакомый? Кто знает. И всё же, казалось, что унылый концертный гость больше трезв, чем пьян, несмотря на быстро опустевший стакан виски.
Разговор ненадолго завис: сложно возражать тому, кто говорит, что у него всё отлично. Даже если чувствуешь, что у него внутри черным-черно от тоски и безысходности, а чувство вины такое тяжёлое, мучительно осязаемое, как булыжник, заброшенный не в баскетбольную корзину, а в грудную клетку.
- И давно у тебя "всё в порядке"? - озадаченно спросил Соловей. Он мог бы уйти уже сейчас, но не ушёл. Пёс, в третий раз оглядывавшийся в поисках фронтмена, нетерпеливо помахал Джельсомино рукой: мол, ты чего там застрял, иди к нам пить и праздновать, и друга тоже веди. Естественно, никто не сдвинулся с места, Соловей только помахал рукой в ответ - "я потом приду, посидите без меня пока" - и Чед на какое-то время отстал.
А потом прозвучало вот это "не ходи на выборы", и Джельсомино почувствовал, как по спине побежали мурашки - так осмысленно, так трезво это прозвучало. Было больше похоже на пророчество, чем на предупреждение, да и эмпатия намекала, что лучше бы поверить. Соловей так впечатлился, что тут же мысленно стал прикидывать, принять предупреждение как дружеский, не обязательный к исполнению совет, или всё же сделать именно так, как сказано, не задавая лишних вопросов (потому что ответы могут не понравиться). На самом деле решение лежало на поверхности: истории фейблов были полны поучительных примеров, в которых герои выживали, если следовали совету, зачастую исходившему от незнакомца, или гибли, если плевали на этот совет с высокой колокольни. И на всякий случай Соловей решил никуда не идти.
Едва решение было принято, от визави дохнуло почти ощутимым облегчением. Он был доволен, что Соловей прислушался. Как будто считал, что должен был предупредить. Как будто считал, что спасёт Соловья, если скажет. Разговор, до того ничем особенно не примечательный, стал приобретать налёт таинственности. Теперь Джельсомино из-за стола было ничем не выкурить. Он твёрдо решил узнать, с кем же говорит и как так вышло, что его собеседнику известно то, о чём даже близкие друзья вроде музыкантов из "The Trinkets" ни сном ни духом.
- Откуда ты знаешь историю Молодой Императрицы? - заинтересовался птиц. Он больше не улыбался, потому что теперь они говорили о том, о чём Соловей предпочёл бы забыть. По крайней мере, правдивую версию этой истории он бы с радостью стёр из памяти, если бы мог. - Я её часто рассказываю, но никто не знает того, о чём говоришь ты. Мой промах вовсе не промах, а полный провал. Моя вина. Так кто сказал тебе? Или ты был там?
Никто не должен был знать. Мрачную кровавую историю Джельсомино давным-давно переделал в шутливую байку именно для того, чтобы призраки прошлого отступили. Отпустили его наконец. Он не помнил, какого цвета были глаза  у дочери Императора, но помнил, как слепо и бессмысленно, как мёртво эти глаза смотрели в потолок, и как рёбра торчали белыми осколками из её растерзанной груди. После волчьего пиршества замок был залит кровью от донжона до подвалов, и Соловей летел от этого ужаса с такой скоростью, с какой ещё никогда не летал.
Да, пусть он не помнил, какого цвета глаза давно погибшей Императрицы, зато прекрасно знал, какого цвета глаза у Венди Дарлинг, и напрягся уже всерьёз.
- Что если что?.. - Соловей неловко толкнул локтем пустой стакан, и тот мигом слетел со столешницы вниз, разбившись с громким стеклянным "дзыннь". - Ты в этот раз просто проводишь параллели или снова предупреждаешь? Нет, подожди, на трезвую голову я это не вынесу. Я мигом.
Он отлучился всего на полминуты, утащив со стола своей банды два стакана и почти полную бутылку виски. Плеснул и себе, и новоявленному предсказателю, но сам пока не пил, только барабанил кончиками пальцев по прохладной стеклянной поверхности стакана что-то в ритме босановы.
- Ты знаешь меня, - вдруг без всякого перехода сказал Джельсомино. - Мы совершенно точно встречались раньше. И ты считаешь, что чем-то сильно меня обидел, так сильно, что теперь тебе неловко от одного моего присутствия и хочется, чтобы я ушёл.
Он не спрашивал, он просто говорил то, что чувствовал. Чем только не фонило от сидящего напротив человека, но некоторые ощущения было ни с чем не спутать.
- И всё же, ты не собираешься всерьёз меня прогонять. Тебе нужно.... ахтыжёптыть, как же сложно тебя читать! - Соловей не выдержал и залпом опрокинул в себя полстакана виски. Немного полегчало. - Знаю, это бесцеремонно, нагло, все дела, но и ты пока не очень-то вежлив. Я до сих пор не знаю, кто ты такой. Так кто же ты?
- Послушай, - для пущей убедительности Джельсомино даже стаканом по столу постучал. - Я не собираюсь на тебя нападать. Не обвиняю ни в чём. Мы могли вообще сегодня не встретиться! Но мы встретились. И я могу помочь тебе, честное слово. Я хочу тебе помочь! Потому что от твоего "всё в порядке" и ноги протянуть недолго.

Отредактировано Xuanzang (2019-08-14 05:31:13)

+2

5

Соловей ушёл, но ненадолго. Можно сказать, вообще не ушёл. Он вздрогнул и заулыбался, как-то тепло так... И на душе даже потеплело. Он хороший, очень хороший.
- Не та о ком ты подумал, - проговорил Петух. - Другая. Та, о которой ты думаешь, плохих решений избегает и злой доктор никогда не тронет свою дочь. Просто девочки иногда следуют за белыми кроликами, а кролики не всегда оказываются кроликами. Я то думал, почему я не могу его прочесть. А его там нет. Там есть шкурка, а под шкуркой нет кролика. А когда-то был, да весь вышел. Прямо как я... Маленькая девочка, очень маленькая, но уже выросла. Как она пела? L'etait une petite poule grise, qu'aillait pondre dans l'Eglise... Маленькая серенькая куууурррочка.
Он свёл указательный и большой палец, щурясь и продолжая улыбаться. Потом резко перестал, выпрямившись.
- Не то чтоб я был свидетелем многих удивительных вещей, но удивительные вещи любят мне показываться. По жизни я зритель, всегда смотрю далеко. Иногда назад, иногда вперёд, иногда всё мешается и становится непонятно... Но как правило понятно. Если не мне, то тому, с кем я говорю. Забавно, что если бы все больше думали, то всегда бы всё было хорошо, но все привыкли думать меньше. Кроме одного рыцаря. Он слишком много думал. Он скоро будет плакать... Но пустые слёзы ничего не стоят.
Золотой взял виски и дрожащей рукой налил его себе, впрочем, ни капли не пролив. Он просто тупо смотрел на Соловья, прямо в глаза, неотрывно. Его собственные глаза же покрыла фиолетово-чёрная пелена, опять. Он зажмурился и тряхнул головой, убрав бутылку и замерев. Когда он открыл их вновь, всё снова стало нормально. Золотые нити оплетали горло, лезли под кожу, болезненно сжимали лёгкие. Петух молчал, застыв, точно статуя... Потом резко опрокинул в себя целый стакан, утерев губы рукавом. Снова улыбка. Искусственно-весёлая.
- Всё рано или поздно кончится. И кончится не так уж плохо. Конец как всегда наступит не очень-то и скоро, но он наступит. Я просто больше не могу, - Петух усмехнулся. - Прости меня моя любовь. Хочешь сладких апельсинов? Вслух рассказов длинных? Соловей красивая птичка, Соловей красиво поёт, Соловей, Соловей... Соловей. Всё переплетено... Переплетено... Всё переплетено, море нитей, но...потяни за нить – за ней потянется клубок... Этот мир – веретено, совпадений ноль. Нитью быть или струной? Или для битвы тетивой? Всё переплетено в единый моток... Всё переплетено, но не предопределено... Мне суждено тут помереть еретиком... Осознанные сны флэшбэки, дежавю... Тут ногу сломит чёрт.
Юноша вдруг схватился за голову и взвыл, мотая головой из стороны в сторону. Ему захотелось просто позорно убежать, подальше, забиться в самую тесную щель и не совать оттуда носа, покуда всё вокруг не разрулится как-нибудь само по себе. Как-нибудь без него... Оно же разрулится, только далеко не сразу. Пит безвольно опустил руки вниз и поднял взгляд на Соловья снова. Совершенно трезв и потому ещё более противно. Нити, нити, кругом они.
- Я создал чудовище, которое сделает чудовищные вещи, но он и не был до конца хорошим. Я просто сказал ему, что, пожалуй, только монстры и могут победить монстров. Он собирается мстить, но месть - удел грешников, и кому мстить, Соловей? Кому?! Тем, кто просто оступился и за юные ошибки попал в сети. Их таких много, это тебе не гуси-лебеди. Помнишь, как улетал от них и забивался в щёлочки? Они были страшными. Они до сих пор страшные, ведь им нравится то, что они делают, всегда нравилось... Солдатики хорошие, дерево не такое пустое. Он сказал, что фрейлины пушечное мясо, а у них мог быть красивый сын, не такой противный, как его папаша... И дочь! Могла бы! Я видел! Зато у Эрика тройня. И знаешь, я всё думал, что у кошек девять жизней и так и есть. Не у всех, правда. Но ему повезло. У него и сапоги, и девять жизней, и братья живы, и сестра... Соловей! Я забыл... важное! Птица! Сестра! Скажи, что не умер, когда она его закопала, умер намного, намного раньше, задолго до. И скажи, что ни в коем случае нельзя говорить, что она знакома с той юной ведьмой. Рыцаря убьют, если она скажет! Ребёнок не должен расти без отца! Ни в коем случае... Одного, правда, я лишил матери. Возможно. Не уверен. Кажется, она мертва. Как мертва Осень. Она была очень красивой. Но они не хотели. Настоящие они совсем не хотели убивать такую красавицу, а добрый доктор не хотел делать из неё куклу. Осень не настоящая. Запомни. Осень. Не. Настоящая. И этот. Большой деревянный папочка. Зато жива сказкоплетка. Сказко...сказка... Не уходи.
Он вдруг схватил Соловья за руки. Крепко так. Создавалось ощущение, что в этот момент у него что-то в голове вдруг опять щёлкнуло, но его взгляд отсутствовал. Будто он был не здесь и видел что-то другое. Он боялся и от страха того трясся так сильно, что казалось, что он либо подскочит и убежит, либо разрыдается. Что-то такое обычно следует за этим.
- Не уходи, пожалуйста, я не хотел это говорить. Я не хотел тебя обидеть. Я не хотел, правда, - он смотрел вроде бы в сторону Соловья, но куда-то сквозь него, - я не хотел. Я просто... Я был немного не в себе. Помнишь, как Рассказчик?... Неужели ты не видишь? Не видишь. Я же сам закрыл это, я знал, что ты почувствуешь, что... Что всё так плохо. Прости, пожалуйста, вот это было лишним, это вообще... Это не я, неужели ты не знаешь, что я бы никогда не сказал, что ты не мой брат?
Его взгляд сфокусировался и он, шмыгнув носом, отпустил его ладони, будто они были горячими, как раскалённая печь. Он приложил руку ко лбу.
- Какая оказия вышла, - прошептал он, - я не хотел.
Петух поднялся с места, убирая руку и лучезарно улыбаясь. Шутливо-плутовато поклонился и стал идти спиной вперёд в сторону выхода.
- Мне пора, - заключил он. - Мы ещё можем увидеться, правда. Однажды... Времена идут, а я не тороплюсь, коротая дни у подножья ночи... Если кто-то вдруг твой выключил звук: посмотри в глаза... и сделай громче. Сделай громче. Сделай громче. Пусть заполнит звук... Я ухожу... За поворот. В этот город незнакомый. Никто не любит. Никто не ждёт. Здесь не осудят и не вспомнят... Я не боюсь быть в тишине, быть незаметным и ненужным. Не пугайся, не пугайся детка... Заходи в мою большую клетку. Хочешь мне помочь? Только на одну ночь ты притворись моей... Она сказала...

[icon]https://funkyimg.com/i/2RtFA.png[/icon][nick]Peter Gold[/nick][status]Вечное сияние чистого разума[/status]

+3

6

[icon]http://sg.uploads.ru/TQPSu.png[/icon][nick]The Nightingale[/nick][status]who's your dandy?[/status]Сидящий напротив человек был на грани. Ещё не совсем безумный, но уже почти. Дело было даже не в странных сбивчивых речах, которые Соловей сначала пытался понять, а потом перестал, чувствуя, как у него начинает трещать голова. Теперь он просто запоминал, чувствуя, что сказанное может быть важным. Поверх всех эмоций, сквозь канву странных слов просвечивало одно единственное ощущение, самое сильное из всех. Оно повторялось рефреном снова и снова, о чём бы собеседник Соловья ни говорил.
...я так устал, пусть всё это прекратится... пожалуйста, хватит...
Мыслей Джельсомино читать не умел. И в этот момент был особенно рад, что не умеет. Ему с избытком хватало того, что он ощущал. Шло время, читать эмоции становилось всё легче, как будто он настроился на одну волну со своим визави, но ощущения были не самые приятные. То, что Соловей поначалу принял за обычную хандру, раскрылось во всей "красе", и это было невозможно терпеть ни на трезвую голову, ни на пьяную. Поколебавшись, Соловей отодвинул от себя пустой стакан и больше наливать не стал. Оглянулся на своих: те по-прежнему сидели за общим столом, хотя народу вокруг них заметно поубавилось. Пёс дремал, уронив голову на столешницу, и Разбойница время от времени пинала его под столом, безуспешно пытаясь разбудить. Конёк развлекался тем, что собирал телефоны у сидящих рядом девушек, записывая их попеременно то на салфетку, то себе на запястье и, судя по активной жестикуляции, мамой клялся перезвонить. Друзья вели себя привычно. Обычно. Предсказуемо. На пару секунд Соловью захотелось вернуться к ним, но он себя тут же одёрнул. Нельзя было уходить. Надо было дослушать. Почему-то это было важно.
И, словно почувствовав намерение Джельсомино, незнакомец схватил его за руки. Снова полыхнуло отчаянием, он боялся, что Соловей уйдёт. И Соловей не посмел уйти, потому что снова почувствовал уже знакомое:
...я так устал, пусть всё это прекратится... пожалуйста, хватит...
- Ну что ты, - успокаивающе сказал Джельсомино. - Всё в порядке, я не уйду. Посижу с тобой, сколько надо.
Это было последнее, что он сказал, потому что собеседник в ответ разразился такой речью, что у Соловья просто отнялся от изумления язык. Это по-прежнему звучало как бред, но на сей раз Соловей понимал всё до единого слова. Опять это было то, что никто не мог знать и помнить, кроме него. И Петуха. Он как будто снова вернулся в тот день, когда даже не просил, а умолял брата рассказать, что случилось, потому что чувствовал, что с Петухом происходит что-то странное. Страшное. Он помнил всё, что тогда говорил, но ещё лучше - что получил в ответ. И как больно было тогда слышать это жестокое "ты мне не брат, Кукушкин сын". Петух не мог знать, что Соловей когда-то сделал ради него, потому что это была тайна, которой следовало оставаться тайной всегда.
- ... и ты будешь служить мне за это тридцать лет и три года.
- ... я согласен.

Всё равно было слишком больно. Много лет понадобилось, чтобы боль утихла. И ещё больше, чтобы простить.
И теперь Соловей смотрел на своего внезапно обретённого брата, чувствовал, что никакой ошибки быть не может - это действительно Петух. Он выглядел иначе, нёс какой-то бред, но это был он.
- Ты... - выдохнул Соловей. На большее он был неспособен. Он много лет придумывал, что скажет Золотому при встрече, если эта встреча всё же однажды случится. И вот, момент настал, а слова испарились. Все до единого.
Петух не дал ему возможности собраться с мыслями. Братец вылез из-за стола и спиной попятился к выходу, продолжая улыбаться не то как идиот, не то как безумец. Обещал, что они ещё увидятся, вот только Соловей не собирался ждать следующей встречи. Он наконец перестал думать и начал действовать. В три прыжка Джельсомино догнал брата и схватил его за плечи в попытке остановить. Встряхнул, пытаясь привести в чувство.
- А ну стой! Куда собрался?! - голос наконец вернулся, и Соловья хорошо услышал не только Петух, но и вообще все оставшиеся посетители бара. На них стали оборачиваться, Разбойница нахмурилась, так что пришлось беззаботно помахать, мол, всё в порядке, и отбуксировать Петуха обратно за столик, придерживая за локоть. Богатырской силой Соловей никогда не отличался, но сейчас его не остановил бы даже бульдозер.
- Не смей сбегать! Даже не вздумай! - настойчиво повторил Джельсомино несколько раз. - Разве можно уходить сейчас, когда я только тебя нашёл? Братец, ну какой же ты дурак, какой дурак...
На глаза навернулись слёзы. Как некстати.
- Я ведь давно тебя простил, слышишь? Я простил тебя.
Если обнять этого придурка, то он уже, конечно, никуда не убежит.

Отредактировано Xuanzang (2019-08-15 20:36:55)

+1

7

Он вздрогнул от его голоса и попытался сделать еще пару шагов, но где уж там. У Соловья силы взялись сразу же, он схватил Питера и оттянул обратно. Заговорил дальше, а улыбка, эта поганая улыбка, она все не хотела покидать лицо Петуха. Юноша смотрел на своего брата и... он не понимал, что именно испытывает. Может, стоило бы испытать облегчение, услышав, что тебя простили, или вину за то, что тот так переживает, может обидеться на это "дурак", но... внутренние системы как будто бы все разом подвисли. Со стороны это выглядело даже жутко: фейбла как будто парализовало, выражение лица даже не дрогнуло. У него только руки дрожали. Он вцепился пальцами в край стола с такой силой, что те побелели. Трястись начал он сам, вместе с ним стол и стаканы, и бутылка... Молчал, смотрел и молчал.
- От твоего вскрика, без твоего вздоха..., - пробормотал он, неестественно дернув головой в сторону, как это делают те жуткие куклы из фильмов ужасов, его глаза раскрылись шире, с той же улыбкой, боже, это становилось только страшнее, - ...убери руки с моего пульса... у меня зима в сердце, на душе вьюга. Ты не понимаешь, что мы друг от друга... далеко.
Юноша медленно стал отпускать край стола и не менее медленно, будто сопротивляясь какой-то силе, которой было не увидеть, он потянулся к Соловью и его руки стали двигаться от его кистей вверх, к локтям, предплечьям... он будто пытался победить, пробиться через свое собственное безумие. Обнял его он некрепко, дрожа дальше. Он старался. Он очень, очень старался.
- Устал и истощился вечер. Ты спишь, беспечен, вычислив количество овечек. Город как пирамидка из колечек, каждый человечек в нём наполовинку искалечен... - он шептал это ему прямо на ухо, - Утомлённые днём мы поём колыбельные до тёмных времён. Что ещё остаётся нам? Смысл бороться, сила тьмы восстаёт со дна... Спи спокойно, брат мой, мы поём колыбельные до тёмных времен. Чем ещё заниматься тут?.. Сопротивляться глупо, мрак – водолаз да спрут... Какие-то шуты на потешном столбе висят... Тут нечего ловить, не задерживай беглый взгляд. Горький дым, чей-то полигон... Сколько от балды в этом ущелье полегло? Нам никогда не будет места тут, помни, братан. Горгород, Горгород – дом, но капкан. Провокаторы, главари, будь начеку... Почуяв недуг, они принесут беду к твоему очагу. Бунт, войну и чуму, смуту, пули...
Петух всхлипнул, тяжело втянув ртом воздух и уткнулся носом в его плечо. Объятия стали крепче.
- Отчего так бессильны порою мы... Перед целью своей в сантиметре?... Где мой мир безупречный и правильный? Он рассыпался облаком пыли. Мои ангелы небо оставили, а вернуться на землю забыли. И никого вокруг, это только мой стук в старые ворота... И никого здесь нет, это только твой след, мне неважно кто ты... Помоги мне, сердце мое горит! На костре не потухшей раны, на углях от пустых обид... Помоги мне, слезы мои утри! Склей обломки моей вселенной, каплю веры оставь... внутри, - он мурлыкал слова почти что театрально-весело, нараспев, но ничего веселого в этом не было, на самом деле. - Если можешь беги, рассекая круги, только чувствуй себя обреченным... Стоит солнцу зайти, вот и я стану вмиг фиолетово-черным.
Он отодвинулся и его глаза снова оказались под пеленой фиолетово-черного цвета. Они были влажными, но он не плакал, но уже не улыбался. Пелену он снова сбросил, отрицательно мотая головой и крепко жмурясь, будто прогоняя ее, чтоб она не мешала ему разговаривать. Но она никуда не уходила и Соловей, пожалуй, вот именно в этот момент ощутил... что это фиолетово-черное марево и есть то, чем наполнился его брат. С этим он борется здесь и сейчас. Это не дает ему говорить нормально, не дает связывать мысли. Он этого боится, это сводит его с ума, но внутри него его так много, что самого Петуха там почти и не осталось. Это фиолетово-черное нечто полнилось страданиями, гневом, обидами, скорбью, тоской и тянулось только за подобным. Погружало в него с головы до ног. Оно облизывало даже его самого, Соловья, но Питер не давал ему вырваться наружу.
- Я помнил все... и все забыл. Кого искал? Кого любил?.. Каким я стал? Каким я был?.. - он беспомощно пожал плечами. - Я не знаю что мне делать с этою бедой. У нее небесный запах, цвет золотой... где моя судьба? Мне неведомо. Пусть все будет как суждено, но... но я играю эту роль, как две сестры - любовь и боль, живут во мне необъяснимо... тебе и небо по плечу, а я свободы так хочу...не оставляй меня, не оставляй меня, любимый.
Он провел рукой по лицу, сглотнув ком в горле.
- Я ломал стекло, как шоколад в руке, я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе. Кусаю губы и молчу, еще немного закричу, так вот какая ты беда, куда уходишь ты, куда, любовь моя... Катились слезы на холодный кафель, ну перестань, не плачь, приятель, ее давно уж не вернуть, забудь, забудь ее, забудь... ну поднимайся по чуть-чуть, давай, найди свой новый путь... я вижу ты боишься открытых окон и верхних этажей... падай, падай, падай вместе со мной, падай, падай, падай яркой звездой... Это сильнее меня, это больнее огня... это страшнее беды, это важнее воды, это сильнее меня...  - Петух дернул головой снова и показал Соловью жестом, мол, подожди, дай мне собраться.
Он молча смотрел куда-то перед собой, сквозь брата, опять. Сфокусировался буквально через минуту и рвано выдохнул, зябко ежась и обхватывая себя руками. В его глазах вдруг возник проблеск сознания. Наконец-то.
- Иногда получается контролировать, но чаще нет, чем да, - тихо заговорил он, - спасибо, что простил... а я вот себя не могу. За все, что натворил. Это было глупо... надеяться, что если не будешь ничего чувствовать и помнить какие-то вещи, то... тогда тебе станет легче. Не стало. Я же понимал, что это кончится плохо. Внутренне понимал всегда. И вот теперь я даже не могу рассказать тебе прямо, что тогда случилось и как это началось, что конкретно происходит. Я пытаюсь, а получается... ну ты слышал.
Питер покачал головой и опустил взгляд, накрыв руку Джельсомино своей и сжав ее.
- Это конец, Соловей, - проговорил он уверенно, но медленно, - я не уверен, что у меня есть путь назад. Мне даже перламутр больше не помогает. Алкоголь, таблетки... все без толку. Даже если я не пью Чары, у меня все равно все работает.
Он посмотрел на него очень устало и грустно.
- Когда я прихожу в себя... ненадолго, как сейчас... я просто чувствую усталость. Уже нет страха перед смертью даже. Ничего нет. Я не испытываю... вины или чего-то такого. Просто... ничего. Пусто, - он дернул уголками губ. - Но как же я рад, что увидел тебя и ты, наконец, увидел меня. Настоящего. Я так соскучился по всем вам... а как я соскучился по тебе.
Голд прикрыл глаза, опуская голову.
- Я просто хочу попрощаться с тобой. Не злись только и... не надо на меня кричать, не надо бить меня. Пожалуйста, каждый второй считает своим долгом это сделать, - он рассмеялся, совсем не весело, снова поднимая глаза на брата. - Это не помогает. Все считают себя такими, блядь, специалистами по тому, что нужно такому, как я... одни начинают жалеть, нежить, другие давать советы, третьи орать, бить, раздражаться... а я просто смотрю на это и... ничего. Это все так предсказуемо, никто не вслушивается в суть... Просто побудь со мной. Мне нравится твоя группа. И ты такой живой... заметил, что мы так похожи, когда люди? Вот и как мы не братья после этого?
Питер положил вторую руку на его плечо, сжав его.
- Мне очень жаль, что все так выходит. Но ты должен меня понять и отпустить. Я не создан для этого мира. Мне нет в нем места. Как и многим остальным, кто... так же как и я пошел по кривой дорожке и в итоге просто умер. Ты даже не представляешь как много из фейблов тех, кто просто убил себя. Это... это не просто "лишиться дома". Это "лишиться всего смысла". Понимаешь? - он заглянул ему в глаза. - Я вижу будущее у многих, кто здесь есть. А своего не вижу, как не видел его у тех, кто в итоге... ушел. Сам. Каждый имеет право выбора, разве я не прав?

[icon]https://funkyimg.com/i/2RtFA.png[/icon][nick]Peter Gold[/nick][status]Вечное сияние чистого разума[/status]

+2


Вы здесь » Special Forces » 2000-2020... » Вы меня уже, верно, не вспомните...