Special Forces

Объявление


ПАРТНЁРЫ И ТОПЫ


Уголок crabbing-писателей Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Special Forces » Астральный поток » Apirase


Apirase

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://s5.uploads.ru/40COp.jpg
Картина Густава Доре "Данте и Вергелий на льду озера Коцид" (Девятый круг ада - предательство).
"Vita detestabilis
Nunc obdurat
Et tunc curat
Ludo mentis aciem"


Carl Orff - O Fortuna - Carmina Burana.

+1

2

http://s9.uploads.ru/t/usyNG.jpg
Картина Михаила Ивановича Лебедева "Аричча близ Рима".

Из неудавшейся анкеты.

Астрал знает.


Перелистывая страницы обычного учебника по истории – что ты видишь? Буквы, строки или судьбы уже давно умерших людей? Кому-то мало всей книги, а для кого-то еле-еле набирается абзац. И это еще хорошо, ибо житие некоторых народов – лишь пыль между страницами, никому не известная загадка, не оставившая после себя ничего кроме улыбающихся людей на фресках гробниц. А ведь когда-то они жили. Воевали, праздновали, встречались, рождались. Любили и ненавидели. Страдали. И так же, как и все мы, мечтали.
Ноги лошади мягко ступают во двор, но всадника с нашего ракурса не видно, лишь выкрашенную красной охрой попону, на которой вышиты сцены прощания Алкестиды с Адметом из «Иллиады». Очень искусно, с такой точностью, что видны узоры на серьгах девушки и каждая складка одежд. Однако если поднять голову чуть выше, можно заприметить мальчишку, что почти лежит верхом на жеребце и жарко дыша в длинную жесткую гриву, не спускает прямого тяжелого взгляда с входной арки в дом. Он чего-то боится, почему медлит? Его пальцы слегка сжимаются, а затем он, выпрямляясь, слезает на землю, старательно игнорируя вход взглядом, но внимательно прислушиваясь к происходящему в доме. Пара лете уже вышли, чтобы забрать его коня, но он даёт резкий знак рукой убраться им подальше и каринфянки, глубоко поклонившись, вновь скрываются за мраморными ступенями, которые ему тоже предстоит пересечь. Он гладит животное по гладкому лоснящемуся черному боку, вздымающемуся под пальцами. Имя ему - Селатсинас. И он сын царя - лукумона Тускулума. Одного из величайших городов второго двенадцатиградья Рассеннов. Латы называют их Этрусками. Но какое бы имя им не дали, они - великий народ, который останется в веках. Боги предрекали сколько им наделено существовать и жрицы поведали это знание во всех поселениях свыше ста голов. Каждый знал, что осталось не долго. И принимали, как дар небес, расслабляясь в праздниках и гуляниях все больше. Чаще смеясь, чем подготавливая оружие, к подступающим врагам и бунтовщикам.
Мальчик прошёл в дом, отдав поводья конюху. Справа от входа небольшой полукруглый зал, где стоял трон из слоновьей кости. На нем лежал скипетр с наконечником в виде орла и связки прутьев священной березы –фасци - признаки власти. Следующей весной он должен поехать в Вольсинии, главный жреческий город, облаченный в тогу, вышитую пальмовыми листьями и возложить жертву Уни. Вместе с отцом. Да вот только бывал на вилле тот так редко, что единственное, что помнил Селатсинас - золотую фибулу, сцепляющую на груди ткань его пурпурного плаща. На наружной стороне застежки искусный мастер изобразил пса, который держал в передних ногах пёструю лань, упиваясь её трепетанием; и все удивлялись живости, с какой были изображены золотые фигурки — как один душил свою жертву, а другая, стараясь спастись, сопротивлялась ногами. Он её ненавидел. Но от чего-то и глаза выше неё, на лицо, по латскому манеру не бритое, не поднимал.
Ещё один шаг и постепенно открывается вид на другую, такую же круглую залу, оббитую белым мрамором с чёрными прожилками - следами вулканической пыли. Там, у окна, на подушках, подобрав ноги, сидела женщина. Её взгляд безучастно направлен вдаль, на открытую равнину, где виднеются ворота Рима, но она словно бы не видит красот. Волосы, цвета молодого каштана рассыпались по плечам, скованные у висков и на затылке половинчатым обручем из витых полосок серебра. На ней лучшее платье из тонкой выкрашенной шерсти, из-под него Селатсинас видит её бледные нежные пятки не знающие ничего, кроме мраморных плит полов. Его же ноги грубые от долгой ходьбы и не чувствуют боли.
- Валерия! - окликает он и строго сводит брови. Но силуэт, виднеющийся за летящими занавесками из льна молчалив к мальчику. Быть может она глуха?
- Валерия! - и ладони сжимаются в кулаки. Со спины подходит старшая лете - гречанка. Она уже давно в этом доме и мальчик даже знает её имя. Услышал случайно.
- Малый Господин, пойдемте на трапезу. - и её смуглая рука ложится на его плечо, но он резко сбрасывает её.
- Валерия!! - почти приказной тон. Ведь единственное, что должно хоть как-то возыметь воздействие на его собственную мать - приказ. Но ничего не происходит и ему остаётся только опустить взгляд на не тронутые фрукты на столике. Он вновь будет обедать один. И золотая тарелка для богов, всегда полная для высших нашей жизни, не делает действо более уютным.
Он рос в одиночестве, отдалении от других людей, не разговаривая ни с кем, кроме приходящих учителей, да и то разве что по поводу переводов и решенных задач. Вскоре тишина стала его успокоением, а прилежащий к вилле лес ближайшим другом. Он уходил с похорон прежде, чем выбранному рабу ритуально завязывали глаза и натравливали на него голодных собак и появлялся в толпе уже после совершенного жертвоприношения в храме. Ведь Селатсинас проклят от начала своего зарождения. Плод насилия отца над собственной дочерью. Люди вокруг предпочитают не говорить о том, но все знают. Ничто не скрывало в тот злосчастный день слез молодой девицы, сорванной словно белоснежный цветок слив за окнами. Лете стиравшие её простыни, сказывались о том с другими, а те с иными - ничто не скроется от глаз служащего народа. Точно в насмешку, оставленный во избежание ещё одного греха, младенец рос крепким не только телом, но и духом. Ведь если он хотел выжить, то должен научиться этому сам. Научится смирению своего гнева, доказать отцу, что вырос достойным стать правителем, жрецом и судьей.
Ночью он услышит лёгкую поступь в полностью мертвом доме и поднимется, чтобы проверить не забрался ли к ним зверь на запах жареного мяса, натянув звонко тетеву лука, жгуче пахнущего оливой. Он выпадет из его рук, когда в темноте ночи, Селатсинас приметит тонкие ноги бледной лошади и мать, забирающуюся на неё, приняв протянутую руку неизвестного всадника, чье лицо не освещали скрывшиеся звезды.
- Валерия.
Даже не обернётся.
- Мама! - ноги сами собой сходят со ступеней, тело чуть качнулось, но капюшон уже скрывает длинные волосы того, кто хоть и не разговаривал, но был рядом все эти девять лет.
- Мама!! - ещё один шаг и мальчик срывается на бег, однако не дано телу быть быстрее конской силы. Ночь темна, словно покрывало времён Уни, которым та покрывает свои волосы в траурные дни. Не замечает он дороги и это подводит ребёнка - оступившись, он валиться вниз со скалистого склона прямо в вырытый канал, что бурно убегает к морю.
Переворачивая страницу пред нами уже взрослый мужчина.
Его смуглое лицо сурово, в руках он держит лабрис - двойной топор. Символ борьбы не только с тьмой внешней, но и внутренней. Так говорят. Он выше прочих, широк в плечах и сложен на зависть многим из тех отрядов, что покорили его соплеменников в Вейе, выполняя приказ недалекого царя Туллия Гостилия. Он воевал, чтобы воевать и люд уже давно перестал вести счет его набегам, жирея от богатства и роскоши. Босые ноги ступают по горячему песку арены, но зеленые глаза смотрят не на своего будущего соперника и даже не на самого Туллия, что слегка улыбаясь в прохладной тени навеса, привычным жестом подзывает слугу. Мужчина, чьи черты и чей взгляд так похожи на черты маленького Селатсинаса, глядят лишь на женщину, что восседает рядом с нынешним владыкой Рима. Зная кто она такая, лучше прочих, и в тоже время кажется не зная ее совсем. Она не узнает его. И то, что она предложит ему себя после этого сражения, жарко прижимаясь грудью к решетке его клетки, только подтвердит эти догадки. Может оно и к лучшему. Ведь Селатсинаса уже давно нет. Его зовут Сельванс, что значит «вышедший из лесов» и это имя нравится ему куда больше. Он ценит его, точно дар, считает знаком перерождения и победы над самим собой и ненужными чувствами, что сдерживали его прежде. Звали к матери, прося ее любви, не словами, так поступками, умоляя простить за то, что рожден он греха. Сейчас он знает, что невозможно заслужить то, чего нет и получить то, что выдумывают поэты для того, чтобы завлечь очередную красотку в постель. Лабрис оставляет на песке толстую линию, прежде чем отрывается от земли и перекладывается в левую руку. Мы видим, как соперник, чьи ноги туго перевязаны повязками, повторяет жест Сельванса, не зная, что уже обречен на проигрыш. Он сражается за себя, а Сельванс за десятки человек, что уже не мечтают увидеть дома и родных. Им даже не разрешили увидеть сражение. Сельвансу стоило назвать лишь имя своего отца, чтобы избежать наказания, получить гражданство и стать одним из видных представителей Рима. Но он уже давно отрекся от собственного родителя , как и тот отрекся от сына, только узнав, что он исчез вместе с дочерью Валерией. Он никогда его не желал, а обязанности будущего лукумона мог переложить на плечи других сыновей, от уже законной второй жены. Да и время неумолимо шло вперед. Совсем скоро Тускулум перестанет быть этрусским городом и не будет нуждаться в правителе. В далеком девятисотом году уже нашей эры он станет городом богачей, самозваных графов тускулумских, которые будут воевать за папский престол. Уничтожены до последнего колена они будут по той же самой причиной и уже в следующий раз, как Сильван решится побывать на месте своей малой родины от нее останутся лишь каменные основания тех самых вычурных усадеб. Ни следа других домов, ведь в большинстве своем те были сделаны из дерева, да глины. Но это далеко впереди. А сейчас он будет сражаться против гладиаторов, выводя в ничью поединки с такими же рабами, как и он сам, заслуживая по одному свободу каждого.

Чтобы умереть в конце.

0

3

http://sd.uploads.ru/t/H8iZJ.jpg
Картина Жака Луи Давида "Сабинянки, останавливающие сражение между римлянами и сабинянами".

Из старой анкеты.

Астрал знает.

Откуда появляются боги? Есть ли в этом мире что-то более совершенное, чем  эта верховная сила, точно небо, раскинувшаяся над всем человечеством? Люди тысячелетиями возлагали им свои молитвы, приносили жертвы, порой, даже шокирующие самих богов. Хвалебные гимны оглушали сердца. Но даже сверкающие, далёкие и прекрасные звезды, так величественны лишь из далека.
Все берется из грязи.
И боги выходят из неё же.
Моя мать родилась в древнем городе Тускул. Ныне от него не осталось даже пыли, но некогда это был один из самых богатых городов регионов Лация, точно жемчужина, сияющая мрамором храмов.
Я никогда туда больше не приезжал.
Там, среди вечнозеленых камелий она сама, точно цветок ,взросла из влажной сырой почвы и раскрылась яркому южному солнцу: красавица с пышными тяжёлыми локонами, ясными глазами и звонкими мелодичным голосом. Бабушка умерла ещё при её родах, успев шепнуть лишь имя - благословение своему единственному чаду - Валерия. Её отец, от горя  потерявший всякую бодрость духа, окунулся в работу, а дочь сослал в загородный дом, далеко в горах, отдав на попечение нянькам. Мать никогда не держала зла за это на отца, понимая, что он трудиться на благо их города и семьи. Время шло, тягостные воспоминания растворились вместе с ним, и отец решил навестить свою дочь. Дорогие шелка и драгоценности выпали из его рук, когда он увидел ее. Валерия была точной копией его умершей жены. Пораженный, он не мог отвести взгляда от такой нежной кожи, идентичной, хотя ещё и недоразвитой фигурки, вороных волос.
В тот же день Валерию вернули в Тускул.
Лучшие комнаты и кушанья, несколько слуг, личная стража - все это вмиг окружило, непривыкшую к подобному, девушку. Её отец с горящими глазами приносил все новые и новые подарки - масляные благовония, красивые гребни, диковинные шкатулки из далёких стран. Валерия растерянно, но счастливо, улыбалась, принимая все, что ей преподносили, и с трудом пыталась гнать неловкость и страх прочь. Однажды, спустя пару месяцев такой жизни, отец пришёл к ней в спальни поздним вечером и небрежно махнув рукой, отправил музыканта, что наигрывал тихие мелодии на арфе для Валерии, прочь. Оставшись один на один с дочерью, он спросил всем ли она довольна и все ли её устраивает. Дочь чуть улыбнувшись, кивнула, но сердце сжалось от тяжёлого предчувствия беды. Тогда он попросил ее принять ванну, как она всегда это делала перед сном. Девушка вышла в оббитые мраморными узорами, комнату и упав на колени взмолилась всем богам, которым знала. Она, юная девушка, ещё ни разу не бывала в храмах. В тёмной богатой комнате она шептала о помощи кому-то, кто её услышит, не сдерживая горячих слез, что лились по бледным щекам, супротив её воле. Страх сжал горло спазмом и она так и не дошептала просьбы, сказав лишь единственное "прошу...". Когда она вышла, отец поспешно поднялся с постели и зачарованно оглядел дочь.  Нет.  Уже почти совсем созревшую девушку. Он подвел ее, замершую от ужаса, к ложу и склонившись над , благоухающим цветами, телом, принялся целовать, кусать, шептать что-то о том, насколько она прекрасна. Ещё не знавшая мужчину, она была взята собственным отцом. После той ночи все изменилось. Валерия больше не пела, щеки не красил привычный румянец. Днём она избегая любого общения, гуляла по саду и часами смотрела на виднеющееся вдали озеро, а ночью содрогалась от прикосновений пальцев на своих бедрах и молила. Уже не богов, отца.
Но тот никого не слушал.
Потеряв остатки всего, что делает человека человеком, он брал дочь все грубее, не сдерживая бранных слов и силы.
Когда девушка уже не могла скрывать слез от других, она распустила всех слуг и проводила дни дома у окна, почти не кушая и больше не зная веселья. Когда Валерия поняла, что понесла, она попыталась сделать хоть что-то, чтобы смягчить все происходящее - попыталась полюбить отца. Но тот, узнав, что девушка носит ребёнка, ожесточился ещё больше и позвав лекаря, купил горькой травы, что по советам, могла разрешить их ненужные проблемы. Дочь отказалась - после всего, что произошло, она не могла совершить ещё и убийство.
Пусть и того, кто не был рожден.
Потеряв после этого интерес к дочери, отец оставил сорванный цветок засыхать в дали от чужих глаз. Да Валерия и сама не хотела никого подпускать к себе. Она тонула в собственных мыслях и образах, что повторялись в голове раз за разом, приходили даже во снах, заставляя её не смыкать глаза до рассвета. Она корила и жалела себя и отца, спрашивала, почему боги отвернулись от нее. Она потеряла все, что когда-то составляло её: голос стал глухим, глаза потухли и хотя былая красота все ещё была заметна, взгляд уже не открывался от пола, а руки всегда что-то нервно теребили и перебирали. Частые истерики, сделали её нервной и неустойчивой к потрясениям, даже незначительным.
С трудом и горем на свет появился нежеланный мальчик. Как ни странно, здоровый и красивый, но это никого не радовало. Мать даже не взглянула на сына, сразу отдав его кормилице.
Так и появился бог - из кровавого, оскверненного женского чрева.
Нарекли мальчишку Солум, что значит "почва".
Он любил свою мать (она больше не слушала игру музыкальных инструментов), не смотря ни на что. Да... Любил. Любил её тихие песни, без какого-либо сопровождения, с надрывными фальшивыми нотками. Она пела их в тишину ночи: о судьбе, о любви, о ненависти. Любил её редкий холодный взгляд. Любил слабый запах цветов, что исходил от её одежд. Любил сидеть у её туфель и проводить пальцами по цветным кусочкам смальты.
Но это было глупое юное чувство. Я не стыжусь его, но теперь знаю, что это было естественным периодом. Я должен был это пережить.
Однажды ночью Солум проснулся от звона колокольчиков на окне. Со смутным чувством, которое свойственно лишь детям, он подошёл к окну и уцепившись пальцами за подоконик, подпрыгнул. Он увидел лишь скачущий на коне в ночной тьме, знакомый силуэт и какого-то мужчину ,что бежал впереди на другом коне. Он крикнул "Мама!" и побежал. Босиком в одной рубахе, как был, сквозь заросли роз.
"Мама, не уходи!".
"Мама, останься."
"Мама... Что я сделал не так, мама?"
Двое уже давно скрылись вдали, а мальчик бежал в абсолютной тишине, уже не слыша даже собственного крика. Неловко споткнувшись о камни, он упал и покатился по крутому склону вниз, к озеру. Он упал на скалы спиной, размозжил пальцы на руке и погрузился в Неми, слыша из под толщи воды последнюю материнскую песнь.
Он не умер тогда.
Ему везло ещё меньше, чем матери.
Но кто знает, может это было для того, чтобы исполнить своё предназначение.
Чтобы стать тем, кто я сейчас.
Солума подобрали утром рыбаки из соседней деревни. Подлечили, вымыли, напоили. Говорить своё имя мальчик не хотел, потому ему и дали новое - Сельванс. Так звали недавно погибшего сына одного из рыбаков. Все это я помню очень смутно, точно бы какими-то образами. Но все то, что произошло уже после, до сих пор ясно и чётко, точно было совсем недавно, а не несколько веков тому назад. Помню кровавые мозоли на руках, синяки и ссадины от тяжёлых, воняющих рыбой, мешков.
Помню стертые в кровь пятки, гниющие раны на плечах. Помню сальные взгляды изголодавшихся по телу, мужиков и как впился одному особо назойливому в руку и прокусил вену, получив даже какое-то удовольствие от его ругательств и безумного взгляда. Помню гонения на наши деревню, изъеденные  мухами и личинками трупы.
Первый секс.
Ну, это если тебе интересно, как он там происходит у богов в первый раз, а то у кого не спроси, никто и не помнит.
Она была далеко не девственная - попробуй в почти полностью мужской рыбачьей деревне - и даже не красива. Но я подумал... Что может смогу вывести из её души что-то давно позабытое. Я подарил ей букет фиалок, а она подловила меня вечером и лукаво озираясь по сторонам, подняла юбку, разрешая себя потрогать.
Во мне что-то тогда обломилось. Я развернул её лицом к стене и сделал то, что делали собаки, быки и коровы. Она не сопротивлялась и даже наслаждалась тем, что происходит, делая что-то привычное для неё. Смотря, как после всего, она брезгливо прыгает ,изгоняя из себя моё семя ,я только жалко улыбнулся - любви нет и никогда не было между людьми. Можно любить вещь или место, еду или песню. А другого человека любить невозможно. Это лишь инстинкт.
Единственной отрадой в тяжёлой жизни рабочего была природа вокруг. Наша страна была поистине прекрасна: глубокие голубые озёра с мириадами разноцветных рыбешек, грациозные длинноногие птицы, тихие дурманящие вечера, когда светлячки, такие же красивые как и звезды, но живые и настоящие, вылетали из лесов и кружились вокруг кустарников. Все это было точно естественным и честным - без ненужных слов, без лести и обмана. Смотря на серые горные цепи, моё сердце переполнялось восторженной лёгкостью. Тогда страстная человеческая натура успокаивалась, словно озерная гладь и глаза иначе смотрели на мир. Я никогда не мог поднять руку на животное. Оно безвинно по своей природе, живя, лишь следуя данному, заложенному в крови природой, порядку.
Умер я тоже совсем неожиданно. Всего одной чужеродной для этого мира стрелы, придуманной рукой человека, хватило, чтобы убить. Оборвать чужую, не созданную тобой жизнь, стереть все воспоминания, все чувства, отправить человека в небытие.
Спасибо, мне не нужно твоё сочувствие.
Я очнулся, потому что какой-то дурак светил мне в лицо и громко звал по имени.
Странное дело, но я не мог открыть глаза, пока голос мне не сказал сделать этого. Надо мной сидел строгий мужчина и внимательно всматривался в лицо, точно что-то принимая для себя. Я не чувствовал своего тела, не мог пошевелиться. У меня не было не единой мысли в голове.
Тем временем, мужчина поднялся. Из-за ярко светящего солнца я почти не видел его лица, но заметил протянутую руку. "Вставай, Сельванс. Ты мне нужен." И я не мог не протянуть ему руки, не мог не повиноваться. Этот строгий бородатый мужчина был Тиния - бог громовержец. Я никогда особо не задумывался о богах ,хотя как и все жители, присутствовал на традиционных гаданиях перед каждый праздником - красивые девушки или мужчины разрезали ритуального агнца и вытаскивая его печень, предсказывали следует ли делать что-то или нет. Но сам жертв я никогда не приносил.
От Тинии веяло силой и могуществом. Он оказался моего роста, но все же был точно бы выше. Так я и стал богом-по велению другого бога.
— Вдохни а себя ветер, прислушайся к шепоту трав. Все вокруг живое, Сельванс. И этому нужен хозяин.
Я смог лишь ошарашенно взглянуть на мужчину, но тот был серьезен и даже не собирался шутить.
— Ты будешь охранником, хозяином, другом тому ,что сотворено.
— Я не люблю людей, я не смог...
— Ты и не должен любить людей. —  Бог вздохнул и посмотрел куда-то вдаль, точно бы не было перед ним деревьев. — Твоя стезя - все это, Сельванс. А люди, лишь малая часть.
Изменилось очень многое. Я словно бы стал чувствовать и мог потрогать всю ту тонкую связь, что паутиной опутывает будущее и прошлое, соединяя в настоящем всех людей, существ и животных. Слышал песни древ. А после, стал слышать и тихие молитвы, где бы они не произносились. Этрусский народ был очень верующим. Они читали каждый наш знак, будь то сильный ветер, молния или дождь. Они знали, что все, что происходит вокруг-не просто так и уважительно относились к лесу и его обитателям. Они трудились и жили трудом. Я знал, какого это - жить простым крестьянином и порой помогал люду.
По мелочи конечно: послать дождь или перенести корешки деревьев ,чтобы впитали лишнюю влагу ,отогнать мор от скота ,аль уберечь от напасти. И все больше и больше людей шептали мне благодарности. Но все больше просило чего-то ещё. Я строго карал тех, кто решил, что на бога можно перекинуть все заботы, но был благосклонен к тем, что старался сам. Но веры этрусков не хватило, чтобы уберечь нас. Когда пришли Римляне, боги стали терять свои силы один за другим. Появлялись новые, более сильные, более властные - неудержимые. Пал и Тиния, уступив место Зевсу. Остался только я. Сменилось лишь имя - Сильван, но простые крестьяне слишком крепко верили в мою помощь. Какой бы народ ни был, но рабы и рабочие везде одни. Они хотят простых вещей, желают завтра, а не далекого будущего. Я буду существовать столько же ,сколько будет существовать лес. Ибо каждый, кто один входит в мои владения, чувствует, что рядом кто-то есть. Он понимает, что нужно иметь благосклонность и уважение. Знает, что лес сильнее его: он умрёт, а деревья оплетут его кости корнями и будут увести ещё века. Стоит лишь человеку ослабить хватку...
Вечная борьба.

0

4

http://s3.uploads.ru/t/gC1uJ.jpg
Фрагмент картины Александра Кабанеля "Падший ангел".

Сильвану 16.

Астрал знает.


Сулла, привлеченный шумом, вышел в ночь и собравшиеся вокруг чего-то еще ему не видимого зеваки, расступились.
- Что здесь происхо… - мужчина прервался на полуслове и замер, видя, как свет зажженных факелов выхватывают из мрака тело зверя. Хищный взгляд, полный ненависти к тем, кто зашел на чужую территорию, заставил пробежать вдоль хребта прохладные мурашки не смотря на душную жаркую ночь, царившую вокруг. Но Сулла быстро смаргивает наваждение и смотрит на развернувшееся перед ним другим взглядом: не зверь – всего лишь мальчишка. Замечая, что Луций смотрит на него, он медленно выпрямляется и мужчина не может оторваться от зрелища, как под тонкой загорелой кожей скользят тугие напряженные мышцы. Мальчик оказывается красив, точно Тесей и пусть грудь его еще по юношески узка, но тело сформировано достойно: широкий разворот плеч плавно переходит в узкую талию и такие же узкие бедра. Это Сулла может оценить хорошо, ведь тот полностью обнажен. Лицо ничуть не уступает, лишь подтверждая далекие ассоциации с древним героем. Кровь приливает к паху, заставляя командующего тяжело сглотнуть, но случайно остановившийся на руках незнакомца взгляд отрезвляет и сбрасывает нахлынувшее возбуждение. Они в свежей крови.
- Что здесь произошло? – все же требует объяснений Сулла, все еще рассматривая картину в неярком свете факелов и, кажется медленно понимая, что именно могло произойти. У ступней мальчишки длинный глиняный осколок -  наверное от какой-то посудины, а чуть дальше, в тени, крупное тело. Пусть и не в доспехах, но в вполне определенных алых одеждах. Луций переводит взор со своего солдата на мальчика и ловит опасный, точно открытый костер, взгляд. Оба прекрасно понимают, что грозит юнцу за тот выбор, который он совершил. По мнению Суллы – очень глупый. Лучше пять минут потерпеть унижение, нежели так просто лишиться жизни. Все солдаты пьяны и не протянули бы дольше, даже очень захотев.
- За мной. – коротко говорит он, расчитывая, что даже без знаний латыни, его поймут. Какой-то мужчина порывается вперед, не смотря на стоящих, уже давно протрезвевших от произошедшего, солдат, но происходит странное – мальчишка сам поднимает руку и точно наделенный какой-то властью и весом мнения взрослый обрывает все попытки разговора. Взгляд его не отрывается от Луция, который, если честно, наверное заинтересован. Красивый, гордый, опасный. Не смотря на кровь и грязь, ушедшее возбуждение ненавязчиво напоминает о себе, благо свободная тога все скрывает и, развернувшись Сулла предпочитает как можно быстрее уйти с дороги к берегу. Зная, что мальчишка идет за ним. В его голове складывается кое-какой план насчет всего этого. Он спускается вниз, почти к самой воде и затем проходит по еле заметной тропинке мимо густых деревьев инжира. Там, специально для него, расстелено небольшое покрывало. Вино, фрукты, мясо. Только на одного. И никого вокруг. Луций слышит, как легкие шаги за ним замирают, но сам делает еще пару шагов, скорее по инерции, прежде чем обернуться и посмотреть на мальчишку, придерживающего у бедер ткань. Он подозрительно, почти что с презрением смотрит на еду и корзину.
- Я не собираюсь тебе ничего делать. – Сулла не хотел, но в голосе прорезались покровительственные, почти довольные нотки. – Сегодня праздник, а на праздниках не обходится без пьяных драк. И глупых смертей. Ничего такого из-за чего я должен портить отношения с этрусками и остальными местными, отрубая тебе голову или кидая, раненного, голодным собакам согласен? Просто посиди здесь, пока они не напьются вновь. – Луций ухмыляется. – Я знаю, что все этруски понимают латынь. Даже такие необразованные и дикие, как ты.
Посмотри, посмотри, что я могу. Я могу с легкостью даровать тебе жизнь. Я достаточно высок для того, чтобы творить подобное. Но мальчишку явно не проняло. Он переводит презрительный взгляд с корзины на самого Суллу и завязывая над подвздошной костью тугой узел из ткани, вновь выпрямляет спину. Гордый, словно девять этрусских царей разом. Сулла только фыркает и дойдя до полотна, садиться первым. Конечно, есть опасность, что этот дикий зверь нападет и на него, но не зря его возвели в чин командующего в столь юном возрасте. Заслужил. В отличие от остальных, купленных за деньги, мест. Единая попытка и он перережет молоденькому рыбаку глотку. Никто не будет сожалеть. Впрочем, как и о солдате. Сулла берет в руки глиняную бутыль с вином и только сейчас замечает, что мальчишка все еще стоит рядом.
- Садись. Или ты не понимаешь таких простых слов и все, что я сказал, было зря? – слегка раздражается Луций, но звереныш лишь поднимает окровавленные руки. И ведь точно. Тому и шагу теперь нельзя сделать без ведома командующего. Мужчина кивает на морской берег и оба как-то без слов друг друга понимают. Когда мальчик, уже смыв с себя последние улики произошедшего, садиться с другой стороны, Луций подмечает, что его пальцы мелко дрожат.
- Да ты никак… впервые кого-то убил?
Юноша только сводит густые резко очерченные брови и старается не отрываться от пылающего заката на горизонте. Его спина прямая, точно он проглотил горячий металлический штырь, как это делают персидские заклинатели. К еде он, как и думал Сулла, не притронулся. Мужчина со вздохом наливает в плоскую чашу вина и обхватывая ее сверху за края, протягивает юноше.
- Выпей.
Тот даже не посмотрел в его сторону.
- Пей! – уже в приказном тоне чеканит Луций и звереныш опускает взгляд на чашу. У него длинные ресницы и очень красивое лицо. Но взгляд… Точно и взаправду дикое животное в теле молодого парня. Сулла не понимает, что он делает больше – любуется им или опасается, что тот вопьется тупыми человеческими клыками в его кисть.
- Это хорошее вино. – наконец смягчился командующий, понимая, как вся эта ситуация наверное выглядит для него. Попытались снасильничать, вместо казни спаивают. Наконец мальчик берет из его рук чашу. Его запястья изящные, как у девушки, но пальцы грубые, с толстым наростом потрескавшихся мозолей на внутренней стороне. Даже у Суллы, держащего сутками рукоять меча и узды коня, не такие руки. Мужчина, изучающий взглядом эти пальцы, чувствует навязчивое присутствие и поднимая взгляд, натыкается на острый, точно кинжал, остервенелый взор. Луций, сам того не понимая, вздрагивает и выпрямляется, тем самым увеличивая между ними расстояние. Животное. С лицом и телом бога. Сулла украдкой замечает, как мальчик подносит чашу к губам и вкидывает брови. И манерами принца. Это становится интересным.
- Что сказал тот рыбак, которого ты остановил? – решает спросить мужчина, наливая вина и себе. – Может ответить на этрусском, я немного понимаю.
Мальчик смотрит на море и его лицо очень расслабленно, в отличие от тех моментов, когда он смотрит на людей. Но легкая морщинка между бровей не разглаживается даже так, точно бы юноша чем-то очень озабочен или взволнован.
- Ты слышал меня?
- Я не глухой.
Его голос раздается так внезапно, что Сулла не находит, что ответить грубостью на грубость и пригубив вино, просто повторяет свой вопрос.
- Он сказал, что возьмет наказание вместо меня.
- Он твой отец? – удивленно спрашивает Луций.
- Нет.
- Друг? Любовник?
- Он мне никто. – мальчик слегка щурится, а затем совсем закрывает глаза, кажется наслаждаясь тем, что свет падает на его лицо. – Иногда мы видимся в море, когда выходим в один день.
- И он готов был взять на себя наказание, что означает смерть?
- Именно так.
Луций только делает еще один глоток и полуложится, опираясь на согнутый локоть.
- Все этруски такие?
- А все латы лезут трахать все, что движется?
Сулла весело усмехается.
- Нет.
- Ответ равноценен.
И вновь между ними воцаряется молчание. Сделав глоток, юноша больше не притрагивается к вину и уж точно не трогает мясо и фрукты. Впрочем, Луций тоже. Но вот молчание вскоре ему надоедает, что кажется только раздражает мальчика.
- Где ты научился так хорошо говорить на латыни?
- Вас на наших землях точно мух над дерьмом. Попробуй не научится.
Луций слегка хмуриться.
- Нда. Говоришь хорошо, но вещи примерзкие. – Сулла делает очередной глоток. – Впрочем, нам в этой глуши задерживаться ненадолго. Завтра все закончится.
Это сказано скорее себе, нежели собеседнику. Луцию нужно домой, он чувствует в этом потребность. Потребность в отдыхе, новой одежде и хорошем сексе. Тело не отвечает добром на долгие походы – такой молодой, а в светлых волосах проглядываются еще более светлые – седые – пряди. Еще одно сражение и домой, в Рим. Победителем. Там знакомые улицы, жарко пахнет выжженной на солнце травой и ждет Клаудия. Клаудия… Ясные карие глаза, плавные движения и точеная фигурка. Совсем не это, пусть и стройное, но угловатое и как ни крути мужское тело.
Мальчик внимательно наблюдает за Суллой, но тот, охваченный мыслями о доме, не замечает этого, тоже смотря вдаль, на море. Его глаза светлые, а кожа покрыта золотистым загаром. Совсем не похож на жителей этой деревни.
- Не закончится.
- Что? – переспрашивает командующий, которому кажется, что он ослышался. Мальчик недовольно хмурится и складка меж его бровей становится только глубже. Затем он поджимает губы, точно бы злиться. На Луция?
- Я сказал «Не закончится». Вы проиграете.
Сулла ошарашено смотрит на мальчишку, а затем, откидывая назад голову, заливисто смеется. Мальчик хмурится еще больше и становится ясно, что злится он на самого себя – за то, что начал этот разговор.
- Глупец! Сразу видно, что никуда дальше своего моря, да выгребной ямы за домом не видишь. – Луций усмехается в вино, но почему-то не злиться на юношу за дерзость.  – У нас два легиона. И это без учета всадников! Лучшие римские солдаты. Ты не мог не слышать о римских солдатах.
- И половина погибнет, как минимум через двенадцать часов.
Вот теперь Сулла уже злиться. Хамство прощается, ведь он селгка пьян, но такая наглая упертость в собственной дурости…
А мальчик тем временем явно о чем-то тяжело думает. Это все отображается на его лице, а командующий внимательно следит. Именно поэтому ловит момент принятия решения. Юноша очень грациозно поднимается и ловко развязывает грубыми пальцами узел импровизированной набедренной повязки. Ткань с шорохом падает к его ногам, оголяя подтянутый зад, крепкие бедра и тренированные икры. Луцию нравится то, что он видит, но спать с мальчишкой он как-то не собирался. Впрочем, если тот хочет… Может, это будет даже интересно. Укротить такого лютого зверя – Сулла уверен, что ему это по силам. Но юноша переступает ткань, не глядя на командующего и легко разогнавшись, в два шага настигает моря и согнув длинные руки упрямой стрелой, пронзает телом морскую гладь. Луций ошарашен. Неужели это попытка побега? Впрочем, какая глупость… Но тогда что? Римскому полководцу остается только ждать. И мальчишка не заставляет ждать долго. Совсем скоро его голова показывается на поверхности, затем плечи, узкая грудная клетка и вот, уже весь он, мокрый, и все еще божественно красивый, появляется на берегу. Он идет к Луцию уже не прикрываясь тканью, явно не стесняясь своей наготы, как и любой рабочий мужчина, садиться на идеально чистое покрывало, тут же измачивая его в соленой воде. Он протягивает Сулле… ветвь? Мужчина заторможено принимает ее пальцами и рассматривает, как нечто диковинное.  Лавр. Кажется Луций мгновенно лишается терпкого сонного состояния, вызванного сладким этрусским вином и поднимается, выпрямляя широкие плечи.
- Значит, это была ловушка. К вечеру… все покрывает вода? – Сулла зорко смотрит на юнца.
- Точно. И все легионы…
- Уйдут на дно. Тогда, как противники просто кинут нам своих гладиаторов на убой. – Луций все еще смотрит на ветвь. – Это все меняет. Нужно предупредить войска. – Сулла поднимается с места и уже собирается уходить, как взгляд цепляется за мокрые темные волосы, прилипшие к шее.
- Как тебя зовут?
- Сельванс.
- Ты спас четырнадцать тысяч солдат, Сельванс. Мужей, сыновей, отцов.
- Я спас собственных врагов. Тех, от чьей руки умрут чьи-то мужья, сыновья и отцы.
Луций поджимает губы и смотрит туда же, куда смотрит Сельванс. Кажется, этот юнец знал о реальной обстановке на землях куда больше, чем остальные в деревне.
- Я буду рад встретить тебя на поле сражения, Сельванс. Может я стану тебе другом. Но если мы будем по разные стороны – я принесу тебе быструю смерть. Это я могу обещать.
Юноша усмехается. В его чертах вновь появляется что-то хищное и Сулле кажется, что этот мальчик опасен. Кажется, того же самого Сельванс не может пообещать ему. И Луций его понимает, как никто другой.
- Если будешь в Риме, найди Луция Корнелия Суллу. Спроси любого, тебе покажут мой дом.

0


Вы здесь » Special Forces » Астральный поток » Apirase