Special Forces

Объявление


ПАРТНЁРЫ И ТОПЫ


Уголок crabbing-писателей Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Special Forces » 1200-1400 » This night was ours


This night was ours

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

This night was ours
I am every moonlit sight
I am the story that will read you real
Every memory that you hold dear.

1. Место действия
Где-то в Эльфийской Роще.
2. Время и погода
05.05.1268 года,
Теплая ночь, легкий ветер, очень звездное и чистое небо.
3. Действующие лица
Джалиндри (Лили), Сильван Тускул

Бледный лик луны взирает с неба печально, со спокойствием смотря на торжество, что уготовил эльфийский народ в честь необычного и редкого события – затмения. Все уже почти готово: гости собрались, костры зажжены, жрицы в ритуальных одеждах и искусных масках подходят ближе, выстраиваясь в круг, а в высоких травах слышен зов диковинного цветка. Так давайте же узнаем, что происходит в ночь, когда с неба уходит светило и лес  тонет в бархатном мраке с проблесками звезд.

0

2

Это было удивительное время, полное магии в воздухе и веры людей, полное Силы, которая лилась отовсюду. Праздник Затмения в те времена эльфы справляли дивно, позднее от тех бурных празднеств отказавшись, сделав их менее значимыми в своём календаре. Но в те дни он был одним из самых весомых и ярких. Суть в том была, что каждому гостю дарили в начале вечера цветок, что звался лунным. Он благоухал ароматом особенным, который современники сравнили бы с ароматом, пожалуй, жасмина и свежести, в которой тот терялся, становясь менее явным, более мягким, где-то на кончике обоняния. Расцветали эти цветы лишь в затмение и важным был факт, чтоб сей цветок оставался у своего владельца, ведь он был наделён свойством особенным и по-своему ценным: наделял удачей во многих делах до следующего затмения, полнил магические силы витком энергии самой луны. Эльфы придумали развлечение-игру, в которой их жрицы похищали этот цветок у владельца и должно было до конца затмения найти похитившую его жрицу и вернуть цветок, аль иначе не видать тебе ни удачи, ни его силы.

Потому изначально был танец. Эльфийский вальс, один из самых известных, Вальс Луны. В затмение его танцевали иначе. Жрицы, одетые во тьму и звёзды, длиной пристойной, аккурат в пол, искали себе кавалеров средь танцующих, а во время танца как раз и делали свою шутку - похищали удачу. Их лиц не должно было видеть до тех пор, пока не выяснялось, что цветок похищен, а потому свои черты жрицы прятали за масками. Маски - история отдельная. Они скрывали их лики полностью. Тёмно-синие лица, покрытые одинаковым узором работы рук искуснейших эльфийских мастеров: всё звёзды, всё блеск, россыпь магических камней, да поди прознай каких! Их волосы были собраны высоко, вместо заколок простых - полумесяцы, сияющие, точно зеркала, отражающие свет той самой луны, в честь которой было празднество. Жрицы все были тонкими, миниатюрными. Лишь пара высоких. Как говорила о них Верховная, шутя, "вечные девочки". Они все уже были матерями и дети их были ещё совсем малы, буквально крохи неразумные, от того на празднике их не было. То, что каждая понесла после ритуала можно было сказать по их глазам и отсутствию неровностей в их движениях: они были более плавными, их бёдра были шире, а в глазах был покой, свойственной женщине, что уже не нуждается в мужчине, ибо самый главный в её жизни уже разделил с нею ложе и стал отцом её дивного дитя, что по роду считается теперь Высокорожденным.

Всем вошедшим в залу мужчинам дарили лунный цветок. Иным вплетали в волосы, иным в одежды, иным вкладывали в руки, разрешая разместить его в любом удобном себе месте. Сильван был в их числе. Жрицы, заприметив редкого гостя, теперь не шептались и не глазели на него подолгу, хоть и отмечая его присутствие. Одна заприметила пуще прочих, но виду не подала, ни демонстративно отвернувшись, ни задерживая взгляда дольше положенного простой отметки: "Пришёл."

Её сердце к тому дню уж ненавистью было не полно. В нём в те дни зарождалось странное уважение и не меньше странная для неё любовь, ибо чем чаще Джалиндри слово молвила о деяниях его, о силе Его, внушая сыну своему любовь и веру, тем больше сама она сознавала, что есть причины любить этого мужчину. Быть может, иной женщине, обычной, не наделённой жизнью долгой и мудростью, показались бы странными, показались бы несерьёзными, но для неё были они истинно сильными. От дурного бога, дурного человека, дурной крови не родился бы у неё столь благородный Аэль, что полнился его силой и носил лицо столь на него похожее. Оставалась обида, которую, увы, унять было сложно, пусть и старалась она. Быть может, мудрость её ещё не выросла до того, чтоб она могла её усмирить. Жрица решила чётко, что цветок Сильвана она похитит и не отдаст ему.

В танце она была хороша не меньше, чем в музыке. Верховная считала, что даже получше многих, если не всех, что жили тогда в их части Рощи. В танце её партнёры менялись, но, вскоре, им стал, наконец, он. Его движения такие же по-мёртвому отточенные, как в музыке. Он делал то лишь потому, что умел, не потому, что желал, не потому, что душа его танцевала вместе с телом, а от того, заприметив, как она ведёт в танце, он, не то очаровался ею, не то пытался впитать её плавность, не то вовсе, кто знает, узнал кто под маской, в следующем кругу танца руки её не отпустил. Джалиндри молчала, но глаза её смотрели в его и говорили куда больше, чем слова. В них была насмешка, мол, что же ты, бог, танцуешь телом, а душа твоя статична и монументальна, что же ты, бог, делаешь на празднике, на котором тебе быть не желается, что же ты выбрал меня, снова?

О, он узнал её. Она увидела это, когда он замер вместе с ней, притянув её ближе к себе. Её глаза сощурились, мол, скажешь ли что? Хотя бы пустыми, пусть и столь прекрасными глазами?

[icon]http://funkyimg.com/i/2Sa2m.png[/icon][nick]Jahlindri[/nick][status]The Elven Priestess[/status]

+1

3

Это была она, вне сомнений. Вновь. Создавалось впечатление, что чтобы он не ловил в свои руки этому суждено снова и снова принимать ее облик, смотреть на него ее глазами, даже сквозь прорези маски.  Сам бархат темноты обрел бы ее черты.  Богу мнилось, что не он делает этот выбор, да и с чего его делать – все вокруг были похожи, как одна. Сестры, упавшие на землю семена звезд, выросшие в подлунных созданий. Они протягивают руки вверх, к бледному свету, отражающемуся в их зрачках, и прядут из него истории, былины, легенды и мифы о славных войнах и правителях, которые затем превращают в дивной красоты песни. Женская природа была таковой. Ночь, луна, серебро, низ, влага была ее сутью, как верно делили древние народы. Противопоставление началу мужскому, высеченному из золота – слез солнца. Не он делает этот выбор. Но кто тогда?
Он сжал ее крепче, почти что грубо. Ее голова поднята вверх, его опущена, оба смотрят друг другу в глаза, не меняя танцевальной позиции.
Кто же тогда заставляет тебя появляться в моей жизни вновь и вновь? Я знаю, что не ты сама, это видно по твоим темным глазам, цвета белладонны, которые вновь бросают мне вызов, вновь задают богомерзкие вопросы, вновь полны ненависти к тому, к кому не положено чувствовать ничего кроме уважения. Она точно становилась олицетворением его неправильности, неполноценности, оттиском его собственных ошибок, личным лезвием, вкладываемым в руки. И вновь, видя ее живой взгляд, в нем начинала клокотать злоба, такая горячая и в тоже время такая настоящая, как человеческая кровь. Единственное настоящее в нем. Непосильное притяжение между ними заставило остановиться, не обращая внимание на другие танцующие пары. Тени от них, то скрывали на миг ее от него, то вновь заставляли жар от костров бликами ласкать кожу шеи и плеч. Ему хотелось разгадать ее загадку, познать ее глубже, а лучше уничтожить навсегда, чтобы она не бередила его душу этой яростью. Она никогда не была такой, как все. Но какой она была, бог не понимал, хотя читал всех, спустя две тысячи лет бытия, точно выбитые надписи на стенах. Она была красива. Невероятно красива, так, что от этой красоты сжималось сердце. Сейчас, черные, как смоль, ее волосы на самом деле не были таковыми. Они были похожи на речные камни, на которые сквозь толщу воды падает свет солнце. Он знал это. Ее глаза, так явно протестующие против него и кажущиеся столь же темными, сколь ночь, укрывавшая их от других, делавшая музыку глуше, были цвета коры молодого дуба. Он знал это. И протестовал против этого знания. Никогда не произносивший ее имени про себя, он мог вызвать ее образ в голове настолько четко, что это заставляло отвращаться от собственных мыслей.
А его лицо не выражало ничего. Оно было таким же безмолвным, как весь его стан. Все бурлило внутри и он не пускал эти чувства даже во взгляд, который жадно не отрывался от девушки, которую только-только узнал и в которой нашел забытое. Он не должен дать ей знать, насколько ненавидит ее в ответ. Все это притупилось бы со временем, если бы он не встретил ее вновь.
Он бы хотел иметь сейчас маску и сам.
Дивной красоты цветок лежал в петлице его костюма, на воротнике, застегнутом до самой шеи. И он ей его не отдаст. Не потому что ему нужна его сила, хотя он и не глупец от нее отказываться. Но просто потому что она не должна достаться ей.
Джалиндри.

[icon]http://sg.uploads.ru/CpnQy.png[/icon][nick]Silvan Tuskul[/nick][status]Tu sei[/status]

+1

4

Сильван.
Их танец был хорош. Настолько, что иные даже поглядывали в их сторону, задаваясь вопросами, быть может, не столь уместными: "Что связывает их?" Настолько много, что даже представить они себе не могут. Их судьба каким-то дивом переплелась в тот день и всё никак не желала расплестись, как бы оба не старались. Быть может, если разобраться, в том был свой урок, который каждому из них ещё лишь предстоит усвоить?

То ненависть, то восхищение, то обида, то уважение, то лютое презрение. Их сути полнились странными мыслями и эмоциями, спорить смысла нет. Иногда в этом всём проскальзывала тень любви. Непонятно кого и к кому, правда. Танец подходил к концу, цветок так и не украден, а пристальный и крепкий зрительный контакт, его слежка за её руками, за жестами и не дают того сделать вовсе. Он весь напряжение, весь камень, она - ручей, извилистый и лёгкий. Недаром говорят, однако, дескать что вода-то камни точит. Она как будто вовсе не желала тот цветок, всем видом просто точно танцевала и смеялась, мол, смотри, как мне легко даётся вальса па, в отличие от грубых твоих ног и рук, смотри, смотри, ты так меня хотел сломать в ту ночь, урок хотел жестокий преподать, а сделал только лучше!

Смотри на меня. Это ты меня создал. Такой.

Говорят же, дескать, бойтесь обиженных женщин. Действительно стоит. Ведь едва они собираются уже разойтись, кланяясь друг другу, как она шепчет заклинание и перед глазами бога разгорается всполох света. Она ловко обогнула его, подняв подол платья и выхватила цветок из его воротника. Таких же вспышек стало больше аккурат за нею следом. Джалиндри рассмотрела цветок в своих руках, усмехнулась, ни слова не сказав, пятясь назад, поманила его пальцем. Подле двух колонн, расположенных по кругу площадки для танца, она сорвала с себя платье вместе с маской, оказавшиеся лишь иллюзией, как и у других жриц. Осталась она в тонкой робе цвета сирени, с волосами пущенными по плечам. Звонкий женский смех раздавался повсюду, за ними уже началась погоня. Она же помедлила слегка, не смеясь, лишь щурясь. Затем поведя плечом, развернулась и, сделав лишь шаг, исчезла во тьме леса.

Огни кругом погасли. Богу лишь оставалось уповать на благосклонность местных трав, цветов и древ, что могли бы подсказать, куда делась беглянка, расступиться перед ним, указывая путь. Она не стала строить козней против бога, хотя могла бы, нарушив правила, но месть свершив. Не жаждала она такого. Смысл был не в том. Желание поймать должно быть у него, желание забрать цветок, коснуться её кожи, быть может, снова взгляд поймать, али дыхание её услышать - словом, в боге должно быть азарту, чтобы найти и жрицу, и цветок. И так у всех. Для каждого условия равны. Джалиндри, правда, сомневалась, что бог хотя бы попытается её поймать. Он так, поди, для вида... быть может, стоит раззадорить его дерзким словом?

"Ну что же вы, Сильван? Я здесь. Идите же, возьмите свой цветок, попробуйте! Неужто так легко откажетесь вы быть благословлённым высшей силой? Как горько созерцать, что нет в душе уж вашей места для того, чтоб лёгкости в ней было можно появиться," - эльфийка говорила с ним в мыслях, немного с вызовом, но злобы не имея за словами.
- Догоните меня? - а это вдруг прозвучало шёпотом у самого его уха, но девы рядом с ним не было.

[icon]http://funkyimg.com/i/2Sa2m.png[/icon][nick]Jahlindri[/nick][status]The Elven Priestess[/status]

+1

5

Сильван стоял подле одной из колон, положив руку на прохладный мрамор и напряженно всматривался в темноту леса, что покорно принял в свои недра беглянку. Эльфийки разлетелись в разные стороны, точно всполошенная громким звуком стая птиц. Очертили краем угольных крыльев во мраке летящие руки и озорные улыбки, темные кудри волос и бледные обнаженные щиколотки, что виднеются из-под поднятых быстрым легким бегом тог. И не понятно, то ли действительно девушки, то ли иллюзии, видимые лишь краем глаза, готовые исчезнуть при малейшем прямом взгляде. Приглашенные быстро влились в образы ловчих, разделяя смех и правила игры, но никто не заметил, что на праздник пустили настоящего хищника. Его темный взгляд недвижим, а мягкая поступь не спешит сорваться, точно бы он дает фору собственной жертве. За спиной бога погасли костры, скрывая его лицо и знаменуя начало самой ритуальной ночи, стихли шаги. Теперь только безлунное, точно бы лишенное матери, небо им свидетель. Ему. Ей. Их действиям и что более важно – их мыслям и чувствам, неуловимо переплетенным вместе, как тела любовников в высокой траве. Что не видно при свете дня, обнажается во тьме, даже если знание такое нежеланно. Ночь не бросает теней, маня истину открыться. И сейчас она наталкивала на ответы, задавая вопросы.
Тускул делает шаг, спускаясь на тропу благоухающих трав и вслушиваясь в каждый случайный или намеренный шорох вокруг. Десятки существ рассосредоточились среди деревьев, каждому своя дорога, и никто пожалуй не расстроиться, если не добудет цветок или поймает совсем не ту, что украла временно доверенное сокровище. Да, безусловно, такой сувенир – неплохое подспорье в течение следующего года, но игра остается игрой. Однако похоже для Сильвана все происходящее было куда серьезнее и сейчас не существовало никого, кроме нее. Той, кого он все еще не звал по имени в своих мыслях. И не задумывался он, так ли уж ему нужен был этот лунный цветок и его магическая сила. Беглянка украла что-то другое, гораздо более важное и ценное. И если бы не это, ни за что бы он не пошел на поводу у ее слов, призванных взять его за слабость. Тускул не знал, что она забрала, но остро ощущал его отсутствие и желание узнать, чего именно ему не хватало по силе было сравнимо с неумолимой жаждой самой крови сорваться с места и бежать, преследовать, выискивать невидимый след. Та бурлила в жилах, заставляя руку подняться и рвануть пуговицы воротника  – воздуха не хватало. Но он сдерживал себя – в конце концов, как бы там ни было, он же не зверь, чтобы вестись на поводу инстинктивных желаний. Мужчина убеждал себя, что просто принял условия, как и прочие, раз уж на то была необходимость, желая отыскать лишь цветок в руках эльфийки,  а не ее саму.
Вначале ничего не было слышно, кроме еле заметного движения воздуха, но совсем вскоре освободившийся от мыслей разум заприметил тихий едва различимый шепот. Пахло дубравой и можжевельником, а еще сожженной на солнце хвоей, что опала под ноги и устлала ковром землю, пружиня шаги. Воздух полнился влажной свежестью тумана, просеянного через звездное сито. Оттого он весь искрился в сиреневом сумраке, оседая паутиной серебристых нитей на низкой листве и бутонах ночных фиалок. Жизнь переполняла все вокруг, скользя через суть Сильвана, свободно проникая в нее, полнясь, как от речного притока и полня ее взамен. Он медленно шел вперед, а папоротники расправляли свернутые в улитки листья, цветки медленно разворачивали свои головки в сторону его движения, следя, как подсолнухи за солнечным светом, высокие колосья раздвигались в стороны, покорной волной повинуясь его еще не совершенным движениям. И их движения сопровождались ели различимым звуком, похожим на далекое журчание ручья. Сказанные кем-то на выдохе слова, легкий шепот десятков голосов. «Беги, беги», «Туда, туда», «иди, иди». И ищущий найдет путь, внимательный обнаружит след, ведь у гор есть уши, а у рек глаза.  Он не торопится, но все тело бога, точно натянутая тетива. Игра света и тени заставляет зрение обманывать разум, дорисовывая несуществующее, творя иллюзии. И кажется Сильвану, что где-то промелькнула светлая одежда или одновременно с его следующим шагом раздался чей-то приглушенный смешок. Но он точно знает, что когда увидит настоящую Джалиндри, среагирует молниеносно. Шепот не смолкал ни на мгновение, становясь то чуть тише, то незначительней громче, ведя бога короткими путями. Каким бы он ни был на публике и как бы к нему не относились иные, здесь, посреди леса он выглядел на своем месте. Ни единым своим жестом или поступком он не заставлял природу, окружающую его, прогнуться про себя. Он действовал с ней вместе, ища тонкий баланс совместного движения. Где уступить, где настоять, где послушаться, а где проявить свою несгибаемость. И сейчас, слушая, он не пользовался силой в угоду, он становился единым целым и двигался в беспрерывном потоке информации одного. Только здесь обнажалось, что его кажущаяся гордость была лишь нелюдимостью, а величие невозможностью гибкости. Уходя все глубже, он расстегнул тяжелый, прошитый серебром кардиган полностью, оставляя его по дороге и оставаясь лишь в свободной рубашке, не сковывающей движения.
Довольно споро он вышел к  скромному ручейку. «Сюда, сюда, сюда», «Здесь, здесь, здесь». Однако, никого поблизости не оказалось, даже тогда, когда Тускул подошел уже вплотную к воде, где обзор вдоль по течению не скрывали массивные стволы деревьев. Мужчина присел возле воды, опуская руку в холодный источник. Неглубокий, быстро бегущий по камням поток казался молочно – серебристым в свете звезд. В нем – искаженное, дрожащее и не формирующееся до донца отражение бога и склонившихся почти до поверхности воды длинных ивовых ветвей. Но одно ли это? Рядом с его образом что-то двинулось за завесой ивовой кроны, и он резко обернулся. Никого не было, хотя ему и померещился женский образ в воде – только редкие светлячки, привлеченные болотистой почвой. Сильван чувствовал, что это уже не обман его разума, а потому, дернувшись вперед, побежал в чащу, замечая впереди ускользающую фигуру. Сердце забилось чаще, а губы бы озарила предвкушающая улыбка, если бы не полная собранность. Он выше ее, быстрее и сильнее. Обнаруженной, ей уже не скрыться.
[icon]http://sg.uploads.ru/CpnQy.png[/icon][nick]Silvan Tuskul[/nick][status]Tu sei[/status]

+1

6

Эти леса принадлежали не только богам и не столько богам, сколько эльфийскому народу, но сегодняшней ночью они играли то за тех, то за других. Она знала, что ее путь ему подскажут и не скрывалась, наслаждаясь азартом, который Сильван мог отрицать сколь угодно, но которым он все же наполнялся. Жрице было любо, когда в нем пробивались такие чудные, живые эмоции. Она сменяла тогда свою обиду и злость на него какой-то милостью, расположением, достойным не только рядовой послушницы. Потому когда он приблизился, она остановилась. Обернулась на него и лес меж ними стал расширяться, прямо на глазах между ней и ним образовалось озеро, чистоты столь кристальной, что внизу были видны перламутровые карпы, снующие туда-сюда меж водорослей. Женщина лукаво улыбалась, смотря на него с той стороны озера. Она развернулась уж полностью и склонила голову набок. Это не было ее магией. Так решила Роща. Не так он ее поймает. Быть может, не так ярко было его желание, не так горел он им, пока что.
Эльфийка свела брови, будто умиленно, поднесла ладонь к губам и, вместо воздушного поцелуя, создала своим дыханием ворох светлячков, что рассыпались над озером, точно звезды или драгоценные камни. Чешуя карпов стала блестеть и окрашивать своим сиянием гладь воды, обращая то в настоящее диво. Только эльфы могли создать что-то столь прекрасное и светлое. Джалиндри втянула носом запах цветка, махнула подолом платья и снова скрылась в тени деревьев.
"Что же сделаете, коль поймаете?" - ее голос был вновь лишен насмешки, но полон игривости. "Неужто схватите за руку и грубо отнимете его? Как будет недостойно."
Смех эльфийских жриц раздавался со всех сторон, как и шепот, мол, туда беги, сюда не суйся, а там овраг, а там совсем темно, без фонаря ты зря туда бредешь. Лес множил этот шепот, играясь с гостями праздника, шутя над ними. Джалиндри было весьма любопытственно, сможет ли бог не быть груб на сей раз? Ведь коль его азарт будет перекликаться с его жаждой простого наказания, обладания и силой, то лес так и не даст ему ее. Поймет ли он, что надо быть легче, чем он сейчас, еще легче, еще воздушнее? Что надо быть нежнее, а иначе цветок просто рассыпется в его руках и не даст ему благословения?
Поймет ли он как хочет Жрица, чтоб он и правда ее поймал? Чтоб прикоснулся к ней не властно, а трепетно, как водится в том ритуале? Ох, право слово, какая чудная игра затеялась!
И как красив был этот лес! Зелен, могуч, местами молод. Кругом гуляли запахи духов и ночных цветов... и все было таким нежным и волшебным. Чистым.
"Ну где же вы, Сильван?"

[icon]http://funkyimg.com/i/2Sa2m.png[/icon][nick]Jahlindri[/nick][status]The Elven Priestess[/status]

+1

7

Сильван застыл, смотря на вновь исчезающий прямо перед ним силуэт эльфийки, а когда убедился, что та действительно скрылась на невидимых тропах Рощи, склонил голову вниз, пряча улыбку. Он не знал, что сделает когда поймает, потому что не знал, зачем ищет. Цветок - не столь необходимая ему вещь. По крайней мере, не настолько, чтобы делать то, чего он не хочет сам, это бог понимал. Но и как-либо объяснить себе свое поведение не мог. А хотел ли? Хотел ли он откровенно отвечать на поставленные ситуацией вопросы? Пожалуй что нет. Сильван уже какое-то время не воспринимал себя, как нечто абсолютно отдельное и индивидуальное, как что-то, что можно рассмотреть отлично от той силы, чьим проводником и аккумулятором он являлся. Это позволяло убрать личные аспекты его долга, открывая возможность свободно работать. Надо сказать, Сильван пошёл лёгким путем, но сам искренне считал его правильным. Ему казалось, что исключив эмоциональный фактор, он сможет довольно сильно повысить эфиктивность, но не знал, или не думал, что именно эмоции всегда позволяли сделать ему самый верный и правильный выбор, изначально основанный на любви к человеку, человечеству и природе. Чем дальше он уходил от собственной природы, тем более далёк оказывался от человека и его поступков, судя рационально, и справедливо, но не благодатно. А людям не всегда нужна справедливость, ведь в действительности вещей, она слишком сурова. Однако пока ещё, Тускул позволял себе вот эти моменты, держа узду не столь плотно. Он позволял себе злится, позволял преследовать кого-то, если чувствовал внутреннюю тягу этому. Только объяснял эти вещь чем угодно кроме правды.
Он заметил свое отражение в воде и моментально перестал улыбаться, как-то тяжело вздохнув и вновь посмотрев в перед, над водной гладью, слегка хмурясь. Зачем ему все это? Что он хочет ей доказать? Действительно ли готов настолько унизится, чтобы грубо отобрать цветок силой? Он представляет, что ловит её за руку, разворачивает к себе, пока её платье в летящем движении обвивает её бледные ноги, он заглядывает в её тёмные глаза и... Что? Что дальше? Дальше он бы отпустил её и абсолютно не знал, зачем вообще проделал этот путь. Весь этот путь, то есть буквально и дело не в том, что он идёт за ней от бальной арки, а в том, что он вообще здесь, в Роще, и старательно делает вид, что все это обязанность, что он здесь ещё по какой-то причине, ведь не одну её он знает среди эльфов. Да только нет у него времени, чтобы разгуливать по праздникам. И никогда не было, если те не обязательны, не обоснованы политической важностью. Он запутался. И если честно не может отделаться от мысли, что поймав её, осядет на колени и скажет ей правду. Что он совершенно запутался. И абсолютно не знает как ему быть дальше и зачем. Прижмётся лбом к коленям, что целомудренно скрывает её платье и скажет, что он... Устал, что он обманут, он обижен, ему не хватает душевных сил, чтобы существовать, как личность.
Сильван и бог Сильван. Пропасть между ними все больше. Но Тускул знает, что не сделает этого. Потому что горд, потому что это не имеет никакого смысла, потому что она, эта женщина, ничем не поможет ему.
О, исповедная ночь.
Когда же ты закончишься.
У Сильвана слишком много грехов в которых он абсолютно точно не желает сознаваться.
Мужчина неосознанно делает шаг в воду, забывая, что его ступни сковывает обувь. Сапоги, чьи края не доходят и до середины икры, тут же наполняются водой и бог слегка расширяет глаза, словно бы и сам удивлён тому, что делает, но наконец оторвав взгляд от поверхности воды, которую изрезывают мягкие карпьи плавники, входит в воду и второй ногой. Он не знал, почему не может обойти озеро, но почему-то... Нет. Он никак не мог это объяснить. Просто, пожалуй, сама ситуация говорит ему, что все будет не так просто, что он должен подумать. А пойти в обход - это не сложно и никак не "подумать". Поэтому Сильван заходит дальше. И ему определённо точно нравится чувствовать прохладную воду. Прожив почти всю жизнь у моря, когда-то там, давным давно, он любил воду. И кажется  там же, в той, закончившейся жизни, оставил всю тоску по ней. Мужчина прикрывает глаза и заходит глубже и глубже, пока не приходится оторваться ото дна и плыть. Игра, она и есть игра. Можно выбрать свой путь. Тускул выбрал такой: прямой и глупый. Карпы вокруг не боялись его, и он ощущал их гибкие тела кончиками пальцев, кожей рук, ввглядывающей из-под рукавов рубашки. Озероцо было не большим и столь крупный телом мужчина, как он, приодолел его довольно быстро, медленно и словно не веря самому, выйдя на берег. Он постоял ещё какое-то время, опустив лицо в землю, пока не додумался наконец снять сапоги. Дальше он пошёл без них. Мокрый, с прилипшей к телу одеждой, которую составляла лишь рубашка и укороченные бриджи, напоминающие чем-то штаны для выездки, и абсолютно потерянный, Сильван пошёл дальше, не зная, чего опасается больше: найти Джалиндри или так и потерять её в этой Роще, не найдя до рассвета. Проще было бы и вовсе не появляться в Роще. Он бы хотел, чтобы она молчала, когда он найдёт её. И так, и телепатически. Он бы хотел, чтобы все, что произошло здесь, произошло бы только здесь. Он бы хотел, чтобы она никогда никому об этом не говорила, потому что кажется, он стыдится самого себя или ту человеческую часть, что в нем ещё существует, которой осталось жить ещё лет двести-триста от силы. И ему так отвратительно плохо, от этого желания, что он буквально готов попросить об этом её вслух, когда отыщет. Если отыщет.
Сильван глубоко вдыхает ночной лесной воздух, чувствуя запах хвои и влажной земли, и ловит себя на мысли, что желает когда-нибудь стать частью этого. Если бы его тело было смертным, он бы мог. Но теперь ничто и никто не знает, как он закончит свои дни. А в том, что его конец придёт, он не сомневается. Но хотелось бы, чтобы не вместе с концом всего мира целиком.
Опавшие жухлые иголки прилипают к его длинным узким ступням, а тело охлаждается из-за влаги, хотя его все ещё и не прошибает дрожь. Тускул смотрит вперёд, идя скорее по инерции, нежели следуя собственной воле. Если найдёт - хорошо, если нет - ему потребуется больше времени, чем осталось до рассвета, чтобы прийти в себя, раз уж отпустил, точно голодных собак с поводка, свои мысли и сомнения.
[icon]http://sg.uploads.ru/CpnQy.png[/icon][nick]Silvan Tuskul[/nick][status]Tu sei[/status]

+1

8

Эльфийку поразило, что бог решился идти по воде. Она предполагала, что он может, к примеру, пойти в обход, аль вовсе отказаться, но, судя по всему, он и взаправду встречи ждал. Жрица остановилась осредь чащи, держа в руках цветок. Рассмотрела его, повертев меж пальцев и подняла взгляд вверх.
У кого останется цветок, тот и получит его силу и удачу. Нужна ли она была ей? А ему?

Возможно. Его странствие длинное. Ему пригодилась бы удача. Но, вообще-то, есть кое-кто, кому удача не помешала бы ещё больше. И это не она. Ей ведь, уж правда, ничего не нужно. Здесь, среди лесов, у ней уж есть удача, счастье и любовь.

Жрица коснулась кончиком носа цветка и сощурилась.

Деревья расступились и взгляду её показался лишённый лоска простой дом, в котором горела свеча у окна, выделяющая маленький силуэт, смотрящий в окошко. Джалиндри улыбнулась и помахала рукой этому силуэту и пошла вперёд. На сей раз, деревья не скрывали её путь и она чувствовала, что бог уже почти настиг её. Из дома выбежал в ночной рубахе маленький мальчик. Жрица наклонилась к нему, раскрывая руки для объятий и взяла мальчика на руки, ласково целуя его в обе щёчки, бормоча на эльфийском слова о любви. Ребёнок смеялся, крепко обнимая мать. Она ещё держала цветок в руке и глянула в небо.

Совсем немного осталось.

Жрица прошла вперёд, усевшись на крыльце, в ожидании его появления. Аэль с интересом смотрел на цветок, о котором его мать шептала ему, что, де, он волшебный, что он удачу приносит и силой магической своего владельца наполняет. Тёмные глаза мальчика блестели азартом будущего чародея, познающего мир волшебства. Он потянулся к цветку, но Джалиндри покачала головой:
- Посмотрим, кому он достанется, - сказала она сыну, на что тот насупился немного обиженно, - решать не мне, моя маленькая звезда.
- А кому? - спросил малыш, склонив голову, как маленький птенчик и приподняв бровки удивлённо. - Мамочка, ты же всегда решаешь, ты же старшая!
- У цветка есть хозяин, - Жрица подняла голову и увидела Сильвана меж деревьями, - и хозяин может подарить его тебе... А может оставить и у себя. Ему он тоже очень, очень нужен.
Нарушила правила всей игры, но совершенно не стеснялась этого. Как будто в первый раз! Узнает кто? Да всё равно. Джалиндри не считала свои действия зазорными. Аэль поднял взгляд на высокого человека вдалеке. Он его не знал и, будучи ещё совсем маленьким, не сознавал, как они похожи. Мальчик чувствовал силу Сильвана, но не мог он понять, кто это. Он просто смотрел на него пораженно и молчал, не зная можно ли ему вообще разговаривать. Столкнувшись взгдядами, тут же отвёл глаза и спрятался у мамы в плече, вызвав у неё добрый смех. Женщина протянула цветок богу. Без слов.

Подойди и забери сам.

Она могла бы и уколоть его, и гонять его дальше, и одарить взглядом злым, оскорбленным, но... Нет, оно того не стоит. Пускай увидит то, что должен и будь что будет. Хочет забрать - пусть забирает. Хочет отдать - пусть отдаёт. Жрица была к нему благосклонна и даже чуть склонила голову, уважительно и спокойно. Её сердце билось ровно: дитя боялось странного гостя, не умея в нём узреть отца, и ей должно было этот страх усмирить своей уверенностью и своим спокойствием. Аэль украдкой поглядел на бога ещё раз, потом снова спрятавшись. Он жался к матери и от стыда тоже. Не знал он кто это! А вдруг это постыдно?


[icon]http://funkyimg.com/i/2Sa2m.png[/icon][nick]Jahlindri[/nick][status]The Elven Priestess[/status]

+1

9

Сильван никогда не отличался особой склонностью к воображению. Для него были просты и понятны практические знания, линейные цепочки, рассуждения в рамках логики этого мира, однако довольно трудны в восприятии вещи тонкие, почти эфемерные, такие, как фантазия, эмпатия, теорема, искусство. Те, что обычно делают личность привлекательной и зачастую ложно многогранной, высокоморальной и духовной. Он был изобретателен в рамках опытного эксперимента, а не мифических, не существовавших до него вещей. Может поэтому он так уважал не похожих на него людей, которым доводилось не только пребывать в своих воздушных замках, но и приносить из этих высших сфер что-то для обычных людей, спускать в мир, точно Прометей огонь, как Кецалькоатль, Леонардо да Винчи, Микеланджело Буаноротти и многие другие, чьи имена не стираются из памяти, даже если камень, на котором они были высечены, превратился в пыль. Этим Сильван очень походил на своего отца, хотя никогда об этом и не узнает.
В его время юношество продолжалось гораздо дольше, чем в современные годы, и прежде чем превратиться в настоящих военных, консулов, понтификов, народных трибунов, уже подросшие долговязые мальчишки, точно щенки забавлялись игрой, маленькой театрализованной репетиций этих самых понтификов и консулов. Они в шутку казнили друг друга, чествовали за подвиги, означавшие истребления целых земель, и осуждали за предательство, не зная, что в будущем будут разыгрывать это представление один единственный, но уже настоящий раз. Однако пока их от этого момента отделяло время, они позволяли себе воображать, смеяться и после шуточных заседаний, возвращаться в усадьбы, чтобы вальяжно лежа под тенью кипарисов, есть пропитанные мёдом кусочки постного теста, запивая разбавленным вином и наблюдать за тем, как такие же юные девы, повзрослевшие впрочем, гораздо раньше, чем это принято сейчас, живут уже своей отдельной жизнью, с другими, взрослыми мужчинами, годившимися им всем в отцы. В тоже время Сильван, будучи уже восьми лет от роду, занимался латынью, математикой и выезжал на охоту без седла, не жалея о том, что его день занят поддержанием быта и обучением. Постоянным трудом. Он не завидовал, потому что даже не знал, что мог это сделать, не видел в этом смысла, а интуитивно не двигался в этом направлении. В городе он тоже бывал довольно редко и это сыграло свою роль. Надо сказать, что не смотря на оскорбительное отсутствие способности фантазировать у Сильвана, как-то так выходило, что все вокруг делали это за него и задавали ему такие вопросы до которых он бы никогда не додумался сам. Например, как он считает, родись он в другой семье и у других родителей, и зовись абсолютно иначе, могло ли быть все по-другому? Тускул отказывался отвечать, потому что подобная постановка вопроса казалась глупой. Зачем рассуждать о том, что было бы в другом случае, если ты ничего не можешь изменить, ориентируясь на выводы после завершения размышлений? Если все так и останется, и прошлое нельзя корректировать. Однако много раз потом он возвращался к этому вопросу. Настолько часто, а в некоторые годы ещё чаще, если на то было время, что ему казалось, он довольно точно представил, что бы было бы. Другого себя. Он конечно же не был таким молчаливым, все ещё оставаясь настолько же вспыльчивым и нетерпимым. Он желал развиваться и наверняка брал на себя куда больше работы, чем должен был, забывая и о себе, и о возможности появления у себя семьи, ради довольно чётко очерченной впереди цели помочь своими навыками миру. У него было его лицо, его тело, но абсолютно другие глаза. Глаза ребёнка, а не глаза того, кто вынужден был сразу стать взрослым. Тускул уже знал в чем различие между такими детьми и знал, в каких взрослых вырастают такие, как он.
Однажды, кое-кто нарисовал его. Сильван не любил вспоминать кто именно, но факта порождения этого произведения, сугубо говоря искусства, не скрывал. Зеркала уже были не такой уж и редкостью, но это был первый и единственный раз, когда бог смог увидеть себя со стороны. Сильван бы сказал, что ему не понравилось то, что он увидел, но по правде говоря, скорее это был испуг. На полотне действительно был он: его волосы, нос и скулы, плотно сжатые губы и легкая хмурная складка между бровей. Но глаза... Ему уже доводилось видеть такие.
Когда ему было шестнадцать, он был человеком и свали его Сельванс - единственный молодой парень в небольшой рыбацкой деревушке, которая растянулась на пару километров вдоль Тирренского моря. Остальным мужчинам было за сорок пять, пятьдесят, шестьдесят и они уже ничего не ждали от жизни, в отличие от тех, кто ушёл в большие города и ещё не успел расстроится, и вернуться обратно. Всё жили в четком распорядке, работали не покладая рук, даже если кровавые мозоли на ладонях начинали лопаться под трением снастей, много пили, много смеялись и почти постоянно затягивали бесконечные песни, перехватываемые на соседних лодках так громко, что странно, что рыба все ещё ловилась: о любви, свободе, мире вокруг, что-то пошлое. Только не о войне и богах, об этом негласно петь было запрещено. Чайки подхватывали слова на свои тяжелые белоснежные крылья и уносили туда, куда люди дойти могли только после смерти, и давно почившие матери и отцы тех, кто уже давно стал отцом и даже дедом сам, пели вместе с ними.
К Сильвану относились, как к равному и требовали от него того же, чего требовали от всех, а тот и не был против. Он по-своему полюбил этих людей. За то, что те не задавали лишних вопросов, за то, что дали имя и за то, что не жалели, заставляя тело работать, точно отточенный механизм - не словом, а своим примером. Никто не стал бы его поднимать, предпочти он лежать или забавляться с девчонкой, даже смотреть с укором, не смотрели бы. Но когда все вокруг любят свое дело, и даже пьянствуя, чистят неводы, ты не можешь поступать иначе. Поэтому, росший не по годам, не подвластный болезни, труд сделал Сильвана красивым и складным. На потеху богам, как он считал сам. Все знали, что младенцы, рождённые так, как был рожден он, должны умирать ещё в утробе или в крайнем случае иметь какие-то уродства, которыми боги помечают их в урок другим, столь явно, что это становится не возможно скрыть.
Труд же спас молодого этруска от того, чем он мог бы стать.
В те далёкие времена на Аппенинском полуострове ещё водились тигры, хотя оставалось совсем немного времени до того момента, когда все будут уничтожены. Но все знали, что во времена войны, пришедшиеся на период засухи или небольшого обмельчания живности в лесах, бывает такое, что эти большие кошки находили человеческие трупы - ещё свежие, истекающие горячей кровью. И все знали, что будет, если они эту кровь по каким-то причинам попробуют. Тигры делали подобное очень редко, в отличие от собак и волков, но опасности от их безумия было гораздо больше. Поэтому, тигр-людоед становился настоящей проблемой местных и находилось довольно много смельчаков готовых решить её. Но в тот раз их не было. А вот причин не ходить на охоту имелось много. И первая - никто из них охотником не был. Тигр - скрытная кошка, а в чащи не пройдёшь на лошади, не постреляешь из лука. Стало быть, идти нужно с ножом или мечом, что предполагало ближнее сражение. А слухи о размерах очередного людоеда ходили действительно пугающие, заставляющие храбрецов бахвалится своими прошлыми победами все меньше и меньше. Тускул никогда не был из робкого десятка. А ещё не был гордецом. Поэтому решился справиться с этим молча, не ставя никого в известность, что на самом деле показывало его не с самой разумной стороны. Он взял пресной воды в мехах, немного вяленой на камнях рыбы, небольшой кинжал, сделанный из грубо обработанного железа и отправился туда, где могло обитать животное. Юноша умел распознавать знаки, метки, находить еле заметные следы, ориентируясь чуть ли не по запаху. Конечно, он никогда не охотился на тигра, и не собирался этого делать при любых иных обстоятельствах, но ему доводилось их встречать. В таких ситуациях обыкновенно он делил уже пойманную добычу пополам, оставляя животному часть, даже если оно просто наблюдало за ним из засады, и уходил, зная, что кошка его не тронет. Сильвану это казалось правильным и самым верным решением и не потому что таким образом обеспечивалась его безопасность, а потому что так справедливо, если ты охотишься на чужой территории. Так что он многое знал и ещё больше чувствовал интуитивно, словно бы у него была возможность подслушивать законы, правила, вникать в информационно-образную сетку всего живого целиком и внимать их шепоту. Находясь один на один с природой, среди зверей, он сам становился зверем: ходил тихо, быстро, слушал чутко, вдыхал носом и ртом, чувствуя изменения кончиком языка, двигался гибко, а смотрел дико. Они нашли друг друга (именно так, Сильван точно знал, что животное тоже искало его) на второй день, недалеко от ручья, спускавшегося с гор. Оба склонились над гладью, попить воды и у тигра пожалуй это получалось гораздо более аккуратно, нежели у мальчика, который впился пальцами в ил и погрузил в воду все лицо, жадно отрывая рот, точно выброшенная на песок рыба. Они не стали нападать, пока оба были беззащитны и сначала утолили жажду, лишь потом, уже отойдя в сторону, разглядев друг друга целиком. Сильван сразу понял, что животное уже старо. Его шкура поблекла, полоски потеряли чёткость границ, растекаясь, словно краска на отсыревшей фреске, а морду украшал косой длинный шрам, некогда ослепивший один его глаз. Да и по размерам он был гораздо меньше, чем его представляли, почти что, как самка, из-за того, что все тело было лишено жира чуть ли не до самых мослов. Но он все ещё был тигром. Умным, даже скорее мудрым, опытным, буквально читавшим мысли Тускула. "Я знаю, зачем ты пришёл. И я сам дал тебе шанс меня найти. Но умирать я не собираюсь" - вот, что он говорил своей грациозной походкой, которая заставляла Сильвана трепетать от восхищения: как двигались лопатки под рубцеватой шкурой, как плавно покачивался хвост, ловя баланс. Это животное было так прекрасно в своей опасной кровожадности, что Сильван решил, что если умрёт сегодня - это будет достойная смерть и что лучше всего - он нашёл её сам. Пока тигр ходил вокруг него, в ожидании, когда Сильван сделает первый шаг, а тот лишь поворачивался, держа животное в поле зрения, сама жизнь решила, что этот момент священен. Или так казалось ему, потому что все его тело полнилось страхом, заставляя воспринимать вещи несколько иначе, как мир вокруг при разном освещении. Тигр не выдержал первым, но Сильван не был готов: тупые когти пропороли его плечо, оставляя глубокие борозды, и он вскрикнул, пытаясь вырваться, но животное держало крепко, зацепившись, проникая глубже в мышцы и стараясь их разорвать, а самого человека повалить вбок. Тогда мальчик собрал всю боль и страх, что были в нем, и облек их в ярость, отпуская все человеческое, что в нем имелось - ведь эти чувства всегда ходят рядом. Они боролись не на равных, тигр был сильнее, но чем больнее становилось Тускулу, чем больше он истекал кровью, тем полнее была ярость, пока та не застелила его глаза целиком и он не принялся кусать тупыми человеческими клыками, рычать, отбиваться, точно змея, на которую наступили ботинком. Когда он засадил кинжал в глотку кошки, а та, не смотря на осознание происходящего, все ещё трепыхалась, в попытках дотянуться до человека, но только сильнее резала лезвием шею. Тогда он и увидел этот взгляд. Она не удивилась. Она приняла это, как данное, как нечто, что должно было случится и случилось, точно это было предначертано богами и сказано ей с точностью до даты и времени. Но в тоже время его взгляд показывал разочарование и что хуже всего - то, что он был передан Сильваном.
"Ты мог поступить иначе. А поступил, как и сказали вышние. Глупец".
Тускул думал, что мог бы выглядеть печально, хотя считал, что скорее уж смотрится отстранённо, безразлично, а его взгляд выражает что-то вроде отсутствия или разочарования. Возможно, он вообще абсолютно пуст, словно бы в его голове отсутствовали мысли. Но на него с холста смотрел мужчина, чьи глаза были глазами преданного когда-то ребёнка. Теми самыми глазами. «Все могло быть иначе. Но случилось так». Тускул ужаснулся. Только он видит это или же это видят все? Но даже если и видят, то вряд понимают. Когда творец спросил нравиться ли ему, Сильван ответил честно. Работа красива и искусна. Но он бы хотел её сжечь. Тогда тот лишь пожал плечами и взяв холст, бросил в камин то, над чем трудился целые месяцы. Тускул чувствовал себя ужасно из-за того, что повлекла за собой его поспешная фраза и что вообще позволил себе показать такую участность, но так же он решил, что лучше быть никем, чем быть тем, что он увидел на картине. В конце концов разве его долг обязывал быть кем-то, какой-то личностью с прошлым и будущим? Он - сила, явление, что угодно, но уже точно не человек.
Его обман пах серой и купоросом  - составляющими горящих красок.
Когда Сильван закончил с представлением этой картины, этой фантазией "что могло бы быть", на что у него ушло в целом примерно шестьсот лет, потому что возвращался к ней бог действительно не столь уж и часто, он понял, что не должен себе позволять о таком думать. Вообще. Это ни к чему не приводит, только вызывает какое-то смятение внутри. С пониманием такой почти что невесомой связи между мыслями, воспоминаниями и испытываемыми им эмоциями тоже образовались некоторые трудности. Сильван знал, что злится, знал, что бывал в ярости и был довольным от проделанной работы. Но абсолютно не осознавал куда отнести эту странную полынную горечь.
Весь мир говорил ему: смотря на яйцо - видь птицу. Смотря на яблоко, почувствуй запах перегноя. Заглядывая в глаза человеку, увидь, какие грехи он совершит. Он стал вечным, но вечность с её бесконечностью вариантов возможностей и выбора так и не поселилась в нем. Тускул растворился в здесь и сейчас.
Но сейчас.
Сейчас, чувствуя, как мало у него осталось внутренних сил, чтобы двигаться за эльфийкой. Подняв глаза, он увидел себя. Того себя, которым он бы мог быть. Того, которого рисовали ему год за годом вопросы и утверждения абсолютно чужих людей. Этот Сильван сидел на руках у матери, рядом со своим небольшим домом. Но разве имеет значение размер или материал, если в нем тебя любят? Бог остановился.
Они были очень похожи и если бы Тускул захотел появиться перед ними в обличии ребенка, они бы сошли за братьев. Он знал, как другие относятся к обряду, после которого у Джалиндри и появился этот ребенок. И как они относятся к детям после него. Но Сильван, не мог себе позволить называть этого мальчика своим. Как мальчик когда-нибудь не будет называть его отцом, ненавидя за то, что Тускула не было в его жизни. Бог мог бы стать учителем, но из него был плохой любовник, отвратительный муж и самый нежеланный отец. Он это знал. Но ему очень повезло с матерью, в этом у него не было сомнений. Сильван все еще не научился видеть в людях то, чем они вырастут, но он знал, что Джалиндри сделает все, чтобы этот мальчик стал хорошим юношей и лучшим мужчиной. Они попытаются.
Бог вздохнул и переведя взгляд на Джалиндри, скользнул по ее руке, к цветку. Он ощутил такую усталость, какую чувствуют люди, когда хотят сесть, или лечь, закрыться от всего мира и уснуть. Желательно надолго. Но он оставался стоять. Затем Сильван еще раз посмотрел на мальчишку: как тот укрывается от его взгляда, не знает, что делать с его присутствием здесь. Скорее всего его просто смущало нахождение рядом чужака и он не знал, как и реагировать на это. Тускул выдохнул. При таком раскладе, ему не нужен цветок, это очевидно. Он был не нужен им обоим, поэтому, Сильван был рад, что Джалиндри оказалась умнее его. Подняв лицо, он взглянул на небо – оба понимали, что у него есть совсем немного времени, чтобы подойти и забрать то, что ему уже не принадлежало.
Сильван опустил взгляд и поймав взор мальчика, слегка кивнул на цветок.
- Он твой…- Тускул вопросительно взглянул на эльфийку, не зная имени ребенка.
[icon]http://s5.uploads.ru/t/8ZkNy.png[/icon][nick]Silvan Tuskul[/nick][status]Tu sei[/status]

0

10

Жрица усмехнулась, впрочем, совсем беззлобно и даже не тоскливо и не обиженно. В усмешке была, скорее, какая-то грусть. Она чувствовала его усталость и его силу воли продолжать быть... богом. Вот такими они, простой народ, что растит в их честь деревья и травы, что сжигает на кострах уже отжившие свое жухлые цветы, что кормят животных, считающихся для богов священными, что молятся денно и нощно о защите и помощи, привыкли их видеть с незапамятных времен. Джалиндри было интересно, осталось ли в нем что-то от того, кем он был когда-то, поскольку сама она считала, что да. И намного больше, чем, быть может, кажется ему самому.
Джалиндри шепнула на ухо Аэлю, чтобы тот перестал прятаться. Мальчик поднял взгляд на Сильвана.
- Аэль, смотри, - обратилась она к ребенку, завороженно смотревшему уже на цветок, - это для тебя.
Ребенок сначала потянулся к цветку, а потом посмотрел вверх. Жрица удивленно приподняла брови. Он трогательно похлопал ресницами, а потом решительно взял цветок в руку. Не менее решительно, он вырвался из объятий матери и, по-детски наивно, взялся за руку Сильвана. Он поместил стебель между их ладонями аккурат в тот момент, когда лунный свет озарил их. Магические отблески-искорки поползли от цветка к рукам ребенка и бога, чуть покалывая кожу, но тут же исчезая: то сила благословения цветка струилась к ним обоим. Джалиндри свела брови и приложила одну ладонь к губам. Она не ожидала, что мальчик сделает что-то подобное и, пожалуй, она была тронута поведением своего ребенка до глубины своей сути. Он сам сделал то, что посчитал нужным. Этот мальчик будет великим. Она ни капли не сомневалась в этом.
Сердечко маленького эльфа трепыхалось, как птичка и он волновался. Он не знал правильно ли поступил в глазах незнакомца, но уже было поздно идти назад: цветок, отдав свою магию, рассыпался прахом. Аэль выпустил руку бога и посмотрел на него снизу вверх, однако же, ни капли не раболепствуя. Он был слишком мал, чтоб понять, что перед ним бог. Пусть гость и ощущался магически сильным, пусть он и был таким высоким и статным, горделиво-величавым и немного даже страшным в этом величии, ребенок же оставался ребенком. Он сердито нахмурился, будто бы пытаясь выглядеть так же, как Сильван...и даже не знал насколько у него потешно, и, вместе с тем, похоже получилось изобразить это.
Эльф поклонился и Жрица поднялась на ноги, встав позади него и положив свои руки на его плечи. Она склонила голову набок, встретившись взглядами с Сильваном.
Аэль, быть может, и хотел бы что-то сказать, да воспитан был славно: коль взрослые молчат, то и ему подавно говорить не стоит. Он посмотрел пару раз то на маму, то на бога, не понимая, что происходит, но после - опустил голову, чуть подавшись назад, чтобы навалиться на Джалиндри. Женщина чуть приподняла плечи, как бы говоря, что он решил все сам и она не смела вмешиваться. И уж как вышло, так и вышло. Опустив их, она чуть приосанилась. Как же странно то, что происходило и происходит меж ними. Коктейль эмоций, от злости и обиды до уважения и принятия. Это были высокие чувства, в которых не была места пылким оттенкам. Жрица сжала плечи мальчика и он посмотрел на нее. Она глазами указала ему на дом и он, кивнув, побежал к двери. Она же осталась... и молчание, вновь.
Надо ли говорить в принципе?
Эльфийка чуть склонила голову, уважительно. Губы тронула тень улыбки. Мягкой и спокойной. Она бы могла сказать, что начала долгий путь к прощению, к осознанию, но не стала. Женщина опустила взгляд на кисти его рук, а затем легко коснулась кончиками пальцев его запястий, будто бы желая сжать их, но не позволяя себе лишних вольностей.
- Вы не растратите дар этой ночи по пустякам, - тихо произнесла она на своем родном языке, поднимая взгляд снова, - и в том у меня нет сомнения... а его не растратить дар научу я.
Она сложила руки на животе.
- Обычно, благодарность такого рода в наших рядах не в почете. Однако, мои взгляды идут дальше первого ряда истины. Потому, я хочу сказать... Спасибо вам за моего сына, Сильван, - она дернула уголками губ. - Этот дар ценнее ваших благословений и божественных сил, что вы даете мне.

[icon]http://funkyimg.com/i/2Sa2m.png[/icon][nick]Jahlindri[/nick][status]The Elven Priestess[/status]

+1


Вы здесь » Special Forces » 1200-1400 » This night was ours